(отрывки из книги)
Память сердца
…Улица Абая, дом номер восемь. Это был наш адрес в бывшем целинном совхозе «Михайловский». Пишу – «был», потому что нет теперь ни дома, ни совхоза, ни даже его названия – всё уже в прошлом, в памяти – моей, да, может быть, ещё чьей-то.
Дом был как дом, ничего особенного – камышитовый, всегда чисто выбеленный, под шифером – таких строили большинство в раннюю целинную пору. И отличался наш дом от других разве тем, что шифер на нём настелили двухцветный. Скорее всего, просто такой попался шифер. Но мне это нравилось. Я даже втайне гордился тем, что крыша у нас особенная, не как у всех…
К сожалению, я совсем не помню, как строился наш дом. Зато я точно помню: рос с ощущением, что дом у нас был всегда. И наполовину вросшая в землю пластяная баня на задворках усадьбы. И колодец с журавлём, куда мать в летнюю жару спускала ведро с молоком, чтобы оно не скисало… И погреб рядом с колодцем – холодный, как тогда говорили; в него мы закладывали на зиму картошку и всякую солонину – квашеную капусту, солёные огурцы, помидоры, грибы и арбузы в бочонках… И два приусадебных огорода: один побольше, соток на пять, для картошки; другой, поменьше, на две стороны дома, для овощей и столовой зелени. Ещё стояли рядом два сарая, один из которых ещё недавно служил нам жилищем.
Я никогда не задавался мыслью о том, откуда взялось всё это. Мне казалось, что так было всегда. И даже клёны и тополя, прикрывающие летом фасад нашего дома своей тенью, а зимой служившие прибежищем огромных – до самых окон и выше – сугробов, даже эти деревья казались мне всегдашними здешними обитателями.
В нашем доме я больше всего любил две вещи: большую русскую печь и чердак. Правда, печь, занимавшая прежде с треть нашей просторной кухни, просуществовала недолго. Мать говорит – прошла мода на них – вот и избавлялись…
А наш чердак я запомнил хорошо. На нем мне позволялось летом ночевать с кем-нибудь из друзей. Вечерами тут было темно и душно: шиферная крыша за день накалялась на солнце и медленно отдавала тепло. На чердаке пахло пылью… Временами становилось страшновато – ребята постарше говорили, что на чердаках ночуют летучие мыши, что они пьют кровь людей и животных. Но, скорее, тут было уютно – среди старых подшивок «Огонька», перевязанных шпагатом; отслуживших своё и непонятно зачем хранимых старых сапог и ботинок, дырявых пальто и одеял, прочей домашней утвари… Через щели в крыше ночью проглядывали звёзды, отчётливо слышны были голоса редких прохожих с улицы, доносилось мерное лопотание тополиных листьев… И уж совсем становилось славно, когда начинал накрапывать дождь – под его негромкий аккомпанемент так неслышно и сладко подкрадывался сон…
* * *
Повзрослев, я уже сиживал вечерами на скамеечке за забором у нашего дома – такие же были почти у всех усадеб.
И сидел я не просто так…
Вечерами по нашей улице иногда прохаживалась с одной-двумя подружками моя одноклассница Танька Шаповалова. Танька была на голову выше меня и вообще взрослее, значительнее, а я – чего уж теперь скрывать – тайком вздыхал по ней. Нам было, наверное, лет по тринадцать-четырнадцать, я писал за неё сочинения… По «Евгению Онегину», по «Герою нашего времени»… Один раз это происходило у нас дома. Танька сидела за круглым столом, покрытым красной плюшевой скатертью с бахромой и кистями, а я прохаживался по комнате и диктовал: «Пушкин как бы спрашивает своего героя: «Но был ли счастлив мой Евгений, свободный, в цвете юных лет, среди блистательных побед, среди вседневных наслаждений?». Тут я делал паузу и, дождавшись благосклонного кивка: «Готово, записала…» – продолжал: «И сам отвечает на него: «Нет, рано чувства в нём остыли, ему наскучил света шум…».
Я подходил к Таньке, заглядывал через её плечо в тетрадку, заботливо поправлял: «Чувства» пишется с «вэ» перед «эс»… Так, записала?».
Снова кивок в ответ.
«Все понятно?».
«Не-а», – машет в ответ головой.
«Что непонятно?».
«Непонятно, какой у света может быть шум… Свет он и есть свет…».
Танькина непонятливость начинает меня раздражать, но… сердцу не прикажешь, и я продолжаю роль терпеливого наставника: «Ну, это высшее общество Петербурга… Знать… Дворяне-князья, графья…».
Она мечтательно закидывает голову: «И чего это ему, интересно, наскучило? Мне бы вот не наскучило…».
Конечно же, я рассчитывал на Танькину благосклонность, хотя, как теперь понимаю, моя персона если и интересовала её, то лишь в сугубо практическом смысле – как устроителя четвёрки за сочинение…
Много ли мне надо было от неё в те летние вечера, чтобы почувствовать себя почти счастливым, сидя на скамеечке у дома? Вполне хватало полуоборота в мою сторону, одного кивка, одной улыбки…
* * *
Какой яркий, неповторимый люд обитал на нашей улице! Сколь замысловато подчас складывались судьбы! А какие были характеры! Вспомню лишь некоторых – кого подробнее, а кого – одной строкой…
Через два дома от нас, по одной стороне улицы, жили Карл и Фрида Отт со своей ребятнёй. Наверное, ни у кого на нашей улице Абая не было столь опрятного, красивого дома с резными ставнями, такого палисадника с невысоким, резным же штакетником, таких красивых, всегда свежевыкрашенных ворот. Хозяина все звали почему-то на женский манер – Карла. Так и говорили: «Вон идёт Карла Отт», называя по имени и фамилии. Это был очень немногословный мастеровой мужик, отличный столяр и плотник… Случался, правда, и у него грех – мог выпить, и крепко, а потом шугануть жену. И тогда Фрида кричала так, что слышно было на всю округу: «Фашист ты, фашист недобитый. И дети твои фашистята!». Что отвечал ей супруг, родившийся и всю жизнь проживший в Советском Союзе, неизвестно – его голос вообще редко кому удавалось услышать. А на другой день их жизнь возвращалась в привычное русло.
Женщины-немки, не обременённые знанием «великого и могучего», изъяснялись меж собой так:
– Наша Эльса фышла самуж!
– Са кому?
– Ты косая Федька снаешь? Са ему!
Вообще немцев у нас в совхозе прижилось немало – и старых, почти не говоривших по-русски, и среднего возраста, а ещё больше детей. Бабка Амалия, сухая, прямая как жердь, нелюдимая и строгая, была бессменной уборщицей и сторожихой в нашей школе и жила в землянке напротив неё. Правильнее будет сказать, что жила она при школе, часто строжилась на нас, но никто её почему-то не боялся.
Тут же, неподалеку в переулке, жили Кенихи. С их сыном Аркашкой мы учились в одном классе, играли в футбол. Сухой, резкий Аркашка отличался бешеным нравом и с весны до осени ходил босиком. Он и в футбол лучше всего играл босиком, а надев кеды и тем более бутсы, становился на поле почти беспомощным. Жили Кенихи бедно, замкнуто. И лишь много позже я с изумлением открыл для себя, что их фамилия Кених – это искажённый вариант от Кёниг, то есть король – звучала по меньшей мере как издевательство, во всяком случае, в ту пору.
С Сашкой Гоасом мы десять лет проучились в одном классе и были очень дружны. Его отец Иван Фёдорович был лучшим мотористом в совхозе и обладателем одного из первых появившихся у нас мотоциклов с коляской. Зимой двигатель с мотоцикла снимали и устанавливали на лыжи, пристраивали пропеллер, и получались аэросани. Они развивали по снегу скорость до 35-40 километров в час.
Где ты теперь, друг мой Сашка Гоас? Пусть тебе икнется в Германии!
Нашли последний приют в бывшем совхозе мои любимые учителя Дарья Александровна и Борис Афанасьевич. Она всю жизнь преподавала в нашей Берёзовской школе немецкий, он – физику, математику, геометрию. Их фамилия – Русских, хотя Дарья Александровна – немка. В своё время в неё почти поголовно влюблялись старшеклассники, и один из них даже разразился четверостишьем, насколько дерзким, настолько и восхищённым:
Наш милый рыжий педагог,
Ты царь и Бог,
Ты царь и Бог!
Родня никак не хотела отдавать Дарью Александровну за Бориса Афанасьевича – пришлого горожанина… Но та сказала, что все равно пойдёт за него.
– Ну и дура! – слышала в ответ.
– Ну и пусть, – отвечала сама Дарья Александровна…
И никогда не пожалела о сделанном выборе. Как, впрочем, и Борис Александрович, которому мы в школе попортили немало крови.
Дарья Александровна – из семьи репрессированных немцев, рано осталась без матери. Выжили благодаря отцу – классному трактористу. Когда открылся железный занавес, и немцы потоком устремились на историческую родину, в том числе и многочисленная родня Дарьи Александровны, отец уезжать отказался. А особо досаждавшим с уговорами заявил так:
– Вот моя Германия… – и показал рукой в сторону старого деревенского кладбища…
* * *
Немцы вносили в сумбурную, несколько суматошную жизнь целинного совхоза некое подобие основательности, размеренности, солидности. У них другие учились вести домашнее хозяйство, искусству соления-маринования-вяления-копчения… Немцы добавляли в целинный быт свою долю умиротворяющей гармонии.
Много у нас было украинцев: Гнатенко, Филиппенко, Продченко, Хименко, Давыденко, Величенко, Симоненко, Резниченко, Музыченко, Устиненко… Без их весёлого самобытного племени целину также невозможно себе представить…
Самые первые целинники нашли приют в казахских семьях в ауле Жанатан, ставшем впоследствии отделением «Михайловского». В друзьях у моего отца были местные казахи Камза Марданов и Хасан Жусупов. Захаживал в нашу знаменитую баню, топившуюся по-чёрному, молодой зоотехник Оралбек Кожанов – впоследствии председатель Павлодарского облисполкома, а жена его, красавица Марьям, преподавала у нас в школе.
Баурсаки я впервые попробовал в доме моего одноклассника Сапара Алимова. Горячие, прямо из казана с кипящим маслом, они были так аппетитны – казалось, я ничего вкуснее в жизни не ел. С Бобкеном Джумалиновым (мы звали его на русский манер Вовкой) мы дружили до тех пор, пока не прервался его земной путь, а с Кенесары Едрешевым (мы и по сей день зовём его Комиссаром), Мейрамбеком Утеуовым, Нагимой Асылгожиной – моими одноклассниками – дружим и сейчас.
Были у нас белорусы и молдаване и даже один азербайджанец – Жора Курбанов… Были ещё «сибкрайские» и ленинградские… Такой пышный и яркий букет человеческих характеров и судеб!
* * *
С тех пор, как я покинул «Михайловский», много воды утекло. Можно сказать, прошла целая жизнь… А я до сих пор помню, как горел свет в окне нашего дома, в том окне, которое было видно далеко с улицы. Свет горел всегда – как бы поздно я ни возвращался. И завидев его, ещё издали, как свет маяка, я испытывал, особенно после разлуки с домом, удивительное чувство. Это чувство трудно с чем-то сравнить – оно сродни предвкушению праздника, встрече с чем-то очень родным, тёплым и добрым; это – как обещание скорого покоя и уюта.
Таким он был – наш дом – для всех его обитателей. Пусть таким и останется – хотя бы в моей собственной памяти. Ведь память – это не так уж и мало. Пока жива память – не умирает ничто.
Такая долгая жизнь
Мою бабушку по отцу звали Мария Петровна. Родилась она ещё в прошлом веке, запомнила название деревни – Новое Красивое Село на речке Меч в Ефремовском уезде Тульской губернии. Так что, вполне возможно, в детстве она могла видеть самого Льва Толстого… Позже я узнал: название той речки – Красивая Меча; а село, вероятно, именовалось Новым. Просто эти два названия наверняка перемешались в детской бабушкиной памяти.
В начале нашего века, в пору великого переселения, бабушка вместе с родителями оказалась в Сибири. Её память хорошо сохранила это время, а более всего то, как она девочкой жила в услужении у купцов Красноусовых. О тех годах бабушка всегда вспоминала едва ли не благоговейно – похоже, то была самая счастливая пора в её недолгом отрочестве.
* * *
Революция как таковая в бабушкиной памяти не сохранилась (на все мои расспросы по этой части она отвечала «не знаю» и всякий раз пыталась уточнять: «Это когда царь Николай отрёкся?»). Зато ей хорошо запомнилась гражданская война и приход анненковцев (она говорила «анненков отряд»). Всех сочувствующих советской власти анненковцы вывели в лес за деревню, изрубили шашками и, распоров им животы, набили зерном – ешьте, краснопузые… Моего деда, впоследствии секретаря здешнего Совета, среди казнённых, к счастью, не оказалось – бабушке чудом удалось его спрятать в заброшенном колодце…
Коллективизация навсегда впечаталась в бабушкину память незамысловатой деревенской частушкой:
Иванов, Иванов,
Как твои делишки?
Отобрал у нас коров –
Плачут ребятишки!
Иванов был сподвижник деда – организатор первого колхоза, обобществивший весь деревенский скот. Ну а плакали в ту пору по этому поводу, как мы теперь хорошо знаем, не только ребятишки.
У деда с бабушкой уже ко времени гражданской войны было двое детей. Потом родятся ещё двенадцать. И всё это время будут уходить из жизни – в младенчестве, детстве и совсем взрослыми. Маленьких косили корь и скарлатина, над взрослыми будто злой рок витал…
* * *
Бабушка пережила и оплакала тринадцать из четырнадцати своих детей. И ещё мужа, без которого она прожила больше сорока лет. Последним бабушка хоронила моего отца, единственного из её детей прошедшего войну и вернувшегося после победы живым и невредимым.
* * *
Бабушка была неграмотной. Учиться ей вовсе не довелось, и она с трудом печатными буквами могла написать свою фамилию. Письма бабушкиным родным писал за неё я. Она говорила, а я записывал, и поскольку бабушка излагала своё житьё-бытьё неспешно, обстоятельно, я (каюсь теперь!) хитрил, спрямляя изложение части событий, сокращая по ходу письма приветы её многочисленной родне. Теперь я уже не в силах воспроизвести бабушкину речь. Но как же хорошо она говорила! Она говорила – как пела. Это был чистый, живой, не замусоренный никакими суррогатами и заимствованиями язык, какого теперь почти не встретишь.
* * *
Её руки умели всё на свете. Она пряла, вязала и шила. Долгими зимними вечерами я любил сидеть на скамеечке у её уютно, с переливами жужжащей прялки и наблюдать простой и одновременно непостижимый процесс превращения бесформенных клочков шерсти из кудели в прочную шерстяную нитку, которая несколько дней спустя становилась уже моими носками или варежками. Я до сих пор помню её тончайшие, как кружева, таявшие во рту блины. Она умудрялась испечь хлеб в нашей отнюдь не приспособленной для этого дела домашней печке. Она учила меня лепить пельмени с фигурной бахромой… Она делала ароматную, густую, с коричневатой пенкой – вкуснейшую ряженку.
* * *
До 96 лет бабушка жила одна, в своей избушке, сама управлялась по хозяйству. Моя городская квартира, где она провела последние годы жизни, откровенно тяготила её. Но она крепилась, не показывала вида. Пережив всех своих сверстников, она до последних дней сохраняла ясный ум, острую память и поразительный интерес к жизни. Не изменяла своим привычкам: нюхала табак и требовала на Рождество рюмку водки вместо предлагаемого ей фужера вина.
Ю. ПОМИНОВ.
Книгу «Свет отчего дома» можно приобрести в магазине «Эврика» (ул. Ак. Сатпаева) и в редакции газеты «Звезда Прииртышья».
