В казахстанском литературно-художественном журнале «Простор» закончилась публикация воспоминаний Нины Борисовны Кнорринг (1905–1997) под названием «Ближе к сердцу: мой русский дом». Это свидетельства очевидца о трагических страницах русской истории начала двадцатого века: бегство из собственной усадьбы в Самарской губернии на восток, жизнь в годы гражданской войны в Омске, потом в Иркутске… После замужества Нина Борисовна переехала на родину мужа – в Данию. Её книга, переведённая на датский язык, вышла в Копенгагене еще при жизни автора, в 1988 году. А на русском языке воспоминания опубликованы впервые в «Просторе» (№№10-12, 2010). Подготовила публикацию Ирина Михайловна Невзорова (Москва) – филолог, писатель, историк русской литературы. Как пишет И. Невзорова в предисловии к публикации, «благодаря тонкому глазу, острому юмору и образному языку автору удалось поведать много неожиданного… Читатель без труда разгадает и характер Нины Борисовны, разделившей судьбу многих русских женщин, ее современниц, но оставшейся верной своим нравственным принципам».
Интересно, что читатели книги Н.Б. Кнорринг «Ближе к сердцу: мой русский дом», изданной в Копенгагене, узнали, среди прочего, про Павлодар и Баянаул: автор описывает, как в 1921 году (!) школьников из Омска возили на оздоровление в наши заповедные места. С наблюдательностью, живо и образно описывает автор это путешествие.
Предлагаем читателям «Литературной страницы» фрагмент воспоминаний Нины Кнорринг, посвящённый поездке в Баянаул.
О. ГРИГОРЬЕВА.
Нина КНОРРИНГ
«Потрясающая своей грандиозностью природа…»
…Весной, по окончании занятий в школе, все ученики были осмотрены врачебной комиссией. И более слабые ребята, без различия происхождения, в число которых попали мы оба (с братом Олегом – О.Г.), были отправлены на все лето по большим деревням, в степи… Наша школа попала в Баян Аул…
Сборы наши были коротки, каждому было велено взять с собой подушку, одеяло, две смены белья и бутылку для воды. Прекрасен климат Сибири: жаркие сухие лета сменяют холодные, но сухие же безветренные зимы. Прекрасно было и это лето, чудесной была и сама поездка.
Нас, семьдесят детей, со всеми нашими учителями, ставшими скорее дядями и тетями, сначала повезли по Иртышу на пароходе, верст сто двадцать. Нет ничего приятнее и красивее, чем ехать на пароходе по реке. Мальчишки целый день бегали по пароходу, лазили в машинное отделение и даже на мостик к капитану, хотя их и гоняли отовсюду матросы, но дружелюбно.
Так доехали мы до Павлодара, маленького городка. Выгрузились и остались на пристани, она же была и железнодорожной станцией. Пароход опоздал, поезд ушел, ночлег нам не был приготовлен, не входил в план. Мы остались ночевать под открытым небом – учителя беспокоились, ученики же были в восторге.
Завернувшись в одеяла, наподобие мумий, все улеглись длинным рядом на деревянном помосте пристани, поставив бутылку с водой у головы. Мы же с Олегом, посмотрев на реку и услышав писк комаров, отошли от берега и залезли на стог соломы – комаров-то мы хорошо знали еще дома, в деревне… Утром ребята встали с шишками на лицах, с заплывшими глазами или с раздутыми губами. Но настроение от этого не упало, но еще и повысилось.
Из города нам был прислан «на дорогу» большой мешок колбасы «салями» – каждый взял себе по колбасе. Мальчишки позатыкали их, как кинжалы, за пояс; я – тоже, у меня имелся ремень. Девочки таскали их в руках. Учителя бесконечно кипятили «Титан», так как нам было строго запрещено пить сырую воду, дни же стояли жаркие.
На пристани стали появляться горожане. С мрачными лицами рассматривали они нас, некоторые женщины даже вытирали слезы. Мы недоумевали, учителя пошли узнать, в чем дело. Оказывается, в городе кем-то был пущен слух, что большевики насильно отбирают детей у родителей и увозят их в детские колонии, и что мы – одна из первых партий. Насилу учителям удалось их переубедить, а убедительнее всего было наше безмятежное веселье.
Наконец пришел поезд − маленькая узкоколейка, паровозик времен Стефенсона бойко дымил, пассажирский вагончик был только один, остальные три были товарные. Ветка эта была всего сто верст, на каменноугольные и соляные копи Экибастуза. Мы быстро расселись, в каждый вагон сел учитель, в каждый вагон было поставлено ведро воды и нарезанный большими ломтями хлеб – колбаса была у нас за поясами, все было готово – мы поехали!
Через пять минут были мы уже в безграничной, холмистой степи. Степь была желтой от выжженной солнцем травы – ни деревца, ни кустика на много сотен верст, ни облака на небе, солнце жарило. Мы пооткрывали все окна и двери, но ни малейшего ветерка не появлялось. Поезд трусил со скоростью лошадки. В самой же степи, от жара, воздух дрожал и струился.
Вода сразу была выпита, колбаса же вызывала еще большую жажду. Мы сидели с пересохшими ртами, но «пар костей не ломит» – настроение у всех было в самом зените. Ребята пели, перекликались с другими вагонами, махали друг другу руками. За много сотен лет степь, я думаю, не слышала такого гомона.
Рельсы были положены без всякой насыпи, прямо на земле – поезд шел, как по волнам. В довершение всего машинист и кочегар, не останавливая поезда и не уменьшая скорости, вдруг выскочили из паровоза и бросились в степь. Бегая, они что-то ловили в траве и совали себе за пазуху. Чибисы с визгом носились у них над головами. Мальчишки, глядя на них, тоже начали соскакивать из вагонов и бежали по бокам поезда, совершенно как индейцы за дилижансом. Учителя метались по вагонам, запрещая слезать, зовя ребят обратно. Когда же ребята, наконец, бросились к поезду, начали махать на них руками, запрещая подбегать к вагонам:
– Назад, назад, дети, не садитесь на ходу! Стой, стой, машинист!
Машинист, с оттопыренной пазухой, полной молодых чибисят, вернулся к своему паровозу, поезд остановился. Мальчишки залезли в вагоны, некоторые из них тоже наловили чибисят, которых им сейчас же было велено выпустить, что и было сделано с не меньшим удовольствием, с каким они были пойманы. Машинист не в первый раз «охотился» таким образом, но у него никогда не было столь буйных пассажиров. К полудню мы достигли Экибастуза.
На голой, совершенно плоской степи лежал маленький рабочий поселок, около которого ждали нас казахи с подводами. Тут же на земле сидело еще несколько групп, приехавших, может быть, за несколько десятков верст, чтобы посмотреть на нас и рассказать о нас дальше. Это был «степной телеграф», с быстротой молнии распространяющий новости во всех направлениях…
Учителя занялись «Титаном», а нас отпустили погулять по степи. Часть из нас отправилась гулять по соленому озеру, с нами пошла самая младшая учительница. Лежащее совершенно вровень со степью, громадное озеро было совершенно белым, воды уже почти не было, была только мокрая соль в крупных, квадратных кристаллах. Сняв обувь, мы отправились искать занесенные ветром сухие стебли трав, которые выглядели фантастически красиво, облепленные блестящими кристаллами соли.
Озеро сливалось с горизонтом. Мы бегали, копались в соли, шлепали по горячим от солнца лужам и незаметно ушли далеко от берега. У нас уже давно пощипывало ноги, но мы не обращали на это внимания. Боль становилась все сильнее и наконец стала невыносимой – острые кристаллы порезали нам ноги тончайшими ранками. Мы уже давно повернули к берегу, учительница заставляла нас бежать, сама бежала с нами, крича:
– Скорей, скорей, чем скорее, тем лучше!
Мы же, пробежав немного, с размаха садились, поднимали ноги кверху и болтали ими в воздухе. Девочки плакали. Учительница, как курица, металась от одного к другому, уговаривая, – мы поднимались, бежали и опять садились. С берега заметили наше несчастное положение и, сообразив, в чем дело, приготовили несколько ведер с водой. Кое-как добежав до земли, мы с разбегу залезли в ведра – боль моментально прошла. И как ни в чем не бывало все отправились к кипящему «Титану» пить чай.
После чаепития мы поехали дальше, уже на лошадях, нужно добавить – и на верблюдах, шесть подвод было запряжено верблюдами. Мы с братом выбрали себе подводу, принимая во внимание не удобство экипажа, а качество лошади, и не ошиблись в выборе – мы всегда одни из первых приезжали к стоянке-колодцу и не отставали от каравана, как некоторые, в более удобных колымагах.
Наша лошадь была маленькая, крепкая, серая в яблоках молодая лошадка с чрезвычайно пышным хвостом. Хвост этот крайне привлек наше внимание – мы быстро сообразили, что лучшего цвета для лесок к удилищам не найти. Во время поездки мы приступили к плану заготовок лесочного материала. Но довольно скоро хозяин, заметив наше увлечение хвостом, попросил оставить его в покое:
– Не нада – нельзя!
Но у нас уже было достаточно «материала», который нам очень пригодился впоследствии.
Весь наш экипаж состоял из четырех колес и двух нетолстых бревен, покрытых кошмой. Хозяин этого несложного экипажа был молодой красивый казах, блондин с голубыми глазами, что встречается очень редко. По дороге он нам рассказал, что женат и имеет двух жен, одну постарше, другую помоложе. На наш вопрос, которую он любит больше, он ответил, что первую – ту, что постарше.
– Да зачем же ты на другой-то женился? – недоумевали мы.
– Работать нада, – пояснил он лаконично.
Желтая степь холмилась вокруг нас, белое горячее солнце высоко стояло на небе – над холмами дрожал, переливаясь, воздух от жара. В степи вдоль дороги белели сухие легкие кости животных. Загадочные лошадиные черепа виднелись в сухой траве. Далеко на горизонте показалась совершенно синяя, как из матового стекла, плоская гора, уходящая уступами в степь. Сначала мы даже не поняли, что это было такое, до того было это видение – синее и прозрачное.
– Гора, Баян Аул! – бесстрастно пояснили казахи.
Это была цель нашего путешествия, но до нее было еще не меньше ста верст. Соленые озера разных величин попадались часто на нашем пути. Из соли торчали рога, головы, хребты скота. Скот заходил в соль, проваливался и погибал. Птицы и разные звери объедали оставшиеся над солью спины и головы – на поверхности озера оставались лишь белые кости, как памятники их страшной гибели.
Попадались и невысохшие озера – с них буквально тучами, при нашем приближении, поднималась всевозможных видов водоплавающая птица. Вода в этих озерах сильно соленая и для питья не годилась, воду мы брали из колодцев. У таких колодцев – вернее, просто ям, с несколькими ведрами воды на дне, в которой прыгали какие-то цыркающие блохи, – мы и останавливались на отдых или ночевку.
Топлива никакого не было, кроме сухого скотского помета, лежащего вдоль дороги. Да и дороги настоящей не было, а так – один слабый след. Степь и всё в ней было до того чисто, что даже навоз, высушенный, прокаленный солнцем, производил впечатление чего-то чистого, и собирать его не было неприятно.
По дороге у нас образовалась группа из пяти человек, где все роли были распределены по способностям и желаниям. По приезде на остановку все сразу принимались за свои обязанности: кто бежал в степь за топливом, кто – за водой (что нужно было делать поскорее, так как колодец моментально вычерпывался до дна, и нужно было ждать, когда вода опять наберется; «Титана» ждать не хотелось, у нас был солдатский котелок), кто – к учителям за продуктами, где всегда образовывалась очередь.
На моей ответственности был костер – мы так наловчились, что он разгорался первым после казахского – но ни разу раньше, хотя мы лезли вон из кожи, а они оставались невозмутимо медлительными. Делается же он так: собрав первую долю «дров», нужно было сложить из них костер по определенному плану. Сначала из коровьих лепешек, ставя их на ребро, наклонно одну на другую, делать подобие вигвама или вулкана, в кратер которого насыпался растертый в порошок конский навоз, – который и служил растопкой. Пламя от такого костра очень жаркое, котелок с водой закипал буквально в пять минут…
Ночевали мы, конечно, под открытым небом, ложась на землю, подложив одеяло, – теплый воздух окутывал нас, как периной. Ночи были темные, полнейшая тишина, только пофыркивание пасущихся лошадей – ни шороха, ни дуновения. Далеко в летнем высоком небе горели звезды.
На третий день мы подъехали к горе, которая перестала быть синей. Круто завернули на другую ее сторону и часа через два были в деревне. Гора начиналась очень необыкновенно: начиналась она с одного камня. В степи, в траве лежал один валун, как большая, очень толстая лепешка, с округлыми, как бы мягкими краями. За ним – два-три, потом несколько друг на друге, потом больше и больше, и выше – и через какие-нибудь полверсты стояла настоящая гора, одним своим крутым краем бесследно уходящая в степь. Вся гора состояла из таких, наваленных как попало, серых, мягких, толстых, отдельных лепешек. Между лепешек росли кустарник и сосны.
Завернув за гору, как за угол, мы очутились лицом к бесконечной цепи гор, лежащих перед нами панорамой, – и мы смотрели на них как бы с высоты. Внизу синело громадное, в несколько верст ширины, озеро. Сзади нас сразу начиналась пройденная нами степь.
В деревне – это была станица – нас поместили в большой, новой, светлой школе, стоящей на отшибе. Внизу было озеро, которое мы видели, повернув за гору. Далеко за ним и кругом на много сотен верст тянулись цепи гор. Это была потрясающая своей грандиозностью, невиданная нами раньше природа.
…Учителя сделали летучий митинг и долго объясняли – что и как.…В станицу нам было запрещено ходить. От школы, за деревьями ее не было видно, и мы даже не знали, как она выглядит. Все же раз мы с Олегом пробрались к станице через кусты черемухи и оказались прямо в конце широкой, покрытой травой улицы. Улица была совершенно пуста, ни человека, ни собаки. Все ворога, калитки и окна были закрыты. Мы молча стояли и смотрели на эту безжизненную улицу…
Лето прошло без особых неприятностей, мы были совершенно свободны, только в большие организованные прогулки с нами ходили учителя, да к обеду и завтраку мы должны были приходить вовремя, не опаздывая, и спать ложиться в определенный час.
В плохую погоду сами устраивали «вечера», где по желанию все могли выступать: кто пел, кто декламировал, а кто танцевал – вообще каждый мог показать свое искусство. В таких случаях – их было всего два – приглашались учителя, они были публикой.
Пища была сытная, вкусная и здоровая. В буквальном смысле слова мы «опивались» кумысом. Под конец лета все мы, зримо на глаз, поправились.
К концу лета одежда наша сильно поизносилась, у всех было-то только по одному платью, у мальчиков – по одной рубашке. И вот однажды привезли нам райских расцветок и рисунков платья. Мальчики сначала были в некотором замешательстве, а потом страшно веселились, бегая в своих тропических рубашках, рассматривая друг на друге птиц и немыслимые цветы. Тут-то мы и поняли, что были близ самого Востока!
Так прожили мы больше двух месяцев. За все это время не произошло ни одного несчастного случая. Правда, один мальчик был укушен гадюкой в указательный палец, который он по глупости сунул ей в нос. Но и гадюки там были не очень ядовиты, деревенский фельдшер вылечил его моментально. Этим беззаботным летом мы с братом позабыли свои горести.
* * *
В начале августа, тем же путем, мы вернулись в Омск, где нас с нетерпением ожидала мама…
На снимке:
Нина Кнорринг с братом Олегом, 1919 год.
