(Анастасия Цветаева: новые книги)
Стихи – свидетельства
В то, что придёт время её прозы и её стихов, Анастасия Ивановна Цветаева верила в самые тяжёлые годы. В стихотворении, написанном в 1943 году в лагере на Дальнем Востоке, она надеется, что потомки «из мрака тела» захотят «в дух, где тихо и светло», напиться «бессмертия живой воды»…
Её главную книгу – «Воспоминания» читали многие, более того, у многих павлодарцев-старожилов она хранится с дарственной надписью самой Анастасии Ивановны, которая жила в нашем городе в 60-70-е годы прошлого века. А вот стихи младшей Цветаевой известны не многим. Конечно, они меркнут перед поэтическим гением старшей сестры – Марины, но и сами по себе являются несомненным фактом русской поэзии, и прежде всего – так называемой поэзии «лагерной», как ни ужасно это словосочетание. Но такова была жизнь, таковы были реалии двадцатого века и жизненный путь автора, что большую часть стихов написала она в тюрьмах, на этапах, пересылках и в лагерях…
При жизни Анастасия Ивановна увидела маленький сборничек своих стихов, который издала в серии книг поэтов-узников ГУЛАГа соучредитель и редактор Московского историко-литературного общества «Возвращение» Заяра Весёлая, дочь погибшего в лагерях поэта Артема Весёлого (к её имени мы ещё вернёмся). И вот в прошлом году к 115-летнему юбилею Анастасии Ивановны Цветаевой в городе Елабуге (Татарстан), который превратился сейчас из проклинаемого места гибели М.И. Цветаевой в центр цветаеведения, в городе, где свято хранится память о поэте, проводятся научные конференции, работает Цветаевский музей, – в этом городе были выпущены две книги Анастасии Цветаевой: её роман «Amor» и книга стихотворений, которая называется «Мой единственный сборник». Издатель – Елабужский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник сделал прекрасный подарок всем почитателям и ценителям творчества талантливой семьи Цветаевых.
В предисловии «О моих стихах», написанном А.И. Цветаевой на 97-м году жизни (то есть в 1991 году), она рассказывает, что начала писать стихи вначале на английском языке (она им владела в совершенстве, преподавала), потом «незаметно и радостно» перешла на русский и писала стихи до 1943 года, до того времени, когда в лагере узнала о гибели Марины. В 1974 году в Коктебеле она написала стихотворение «Мне 80 лет». Сочинила потом Анастасия Ивановна и «Мне 90 лет», но, увы, не записала… «Самое любопытное то, – пишет она, – что в моих стихах – никакого сходства с Мариной. Марина – гений, я – просто талантливый человек, каких много».
Да, её стихи – прежде всего свидетельства времени.
…Как странно начинать писать
стихи,
Которым, может, век
не прозвучать…
Так будьте же, слова мои, тихи,
На вас тюремная лежит печать.
Так начинается «Сюита оконная», одна из «сюит», рисующих тюремный ад, тюремный быт:
Да, это Дантов ад. Тела, тела…
Поют и ссорятся, едят и пьют.
Какому испытанью предала
Меня судьба…
Но больше всего поражает мужество автора, умение Анастасии Ивановны в любых обстоятельствах видеть прекрасное, ценить жизнь во всех её проявлениях. В «Сюите тюремной», описывая убогие «милости тюрьмы», в том числе прогулку, она забывает о страданиях и неволе и отрицает само слово «тюрьма», увидев кутерьму «сребристых пташек». Нет, невозможно остановить жизнь, запереть, уничтожить!
В «Сюите ночной» о многом говорит эпиграф: «В камере на 40 мест 170 заключенных женщин». Не без юмора описывая этот «тюремный храм», автор называет то, что ей помогает выжить, – молитвы: «Химерою и я в своём углу, молитвы / Бескрылые творю…». И ещё одна сюита – новогодняя, в которой – просто афористичное определение заключенных, ни в чём не повинных матерей, жен, дочерей: «Мы, что женщинами русскими звались…»
И снова жизнеутверждающие строки:
Но это всё пройдёт! Так сказано
на славном
Кольце еврейского и мудрого царя,
Всё станет смутным сном,
дремотным дымом давним…
Во многих стихах Анастасия Ивановна описывает тех, с кем довелось встретиться и подружиться в этом аду, многим посвящает стихотворения – Раисе Мамаевой («Портрет»), Ирине Галачьянц («Северная Кармен»), Алевтине Голатовской («Молва о Вас шла тундрой и тайгою…»). Их имена остались в истории благодаря этим стихам…
Но тюрьма – лишь временное пристанище. «Скольким – скоро, скоро/ На этап…». И это описывает Цветаева. Вначале – поезд:
Я спать не буду в эту ночь. Байкал
Навстречу мне несётся. Эти реки –
Иртыш, и Ангара, и Енисей, –
Что некогда по карте мы учили,
Мне собеседниками будут
ночью сей…
Анастасия Ивановна еще не могла представить, что через десятилетия, после лагерей и ссылки в деревне Пихтовка Новосибирской области она поселится на берегу Иртыша, в Павлодаре, в семье сына, который жил на улице Карла Маркса; что будет ходить за водой на Иртыш, гулять с внучками по берегу… Но пока – поезд на восток. А потом и пеший этап:
В снеговых заносах,
в каторжном буране
Спотыкается этап. Пощады нет…
Заканчивается это стихотворение «Буран» следующими строчками:
Жизни жабры дышут только снами,
Я во сне этапный вижу день!
Наверное, только так можно было спастись – представляя, что действительность – это дурной сон, после которого наступит счастливое пробуждение. Образ сна вновь и вновь возникает в стихах А. Цветаевой, у неё есть стихотворение, которое так и называется – «Сон». Замечательное сравнение нашёл автор:
Средь смутных дней,
бегущих торопливо,
В бескрайней спешке, без конца,
без дна
Я, как от пряника медового,
счастливо
Откусываю полкусочка сна…
Как отмечает автор комментариев – биограф А.И. Цветаевой Станислав Айдинян, это стихотворение Анастасии Ивановны автобиографично, как и большинство её произведений. Написано оно было, когда она «тосковала по сну», его катастрофически не хватало: преподавание, переводы, домашние заботы, воспитание сына… Но особенно «актуально» оно стало в тюрьме, где заключённым, чтобы их морально сломить, не давали спать. Сон – как медовый пряник… Сколько таких неожиданных и точных сравнений, стихотворных афоризмов разбросано по стихам Анастасии Цветаевой!
… А грозной власти снов
И памяти – не будет ни конца,
ни краю…
Или такие чеканные строки:
Благословенна земная быль,
Работа, и пот, и труд,
А идеи, теории – прах и пыль!
Как тени, они пройдут.
У А. Цветаевой не много стихов о любви, в основном, все они – из романа «Amor», или из тех стихотворений, что писались для романа, но в него не вошли. Да, таких стихов не много, но в них – вся гамма чувства, от его зарождения, почти неощутимого предчувствия любви – до конца, до неизбежной разлуки. Как определяет поэт это невесомое, необъяснимое, сказочное состояние – любовь – в одноименном стихотворении? Как то, чему еще названья нет:
Живи свой век и весь свой век
учись.
Как изумительно не знать сему
названья –
Быть может, у ручья лесного лани
Так вечер слушают…
А вот апогей любви:
Когда вы смеётесь, вся жизнь
наполняется светом,
И мне невозможно понять, как
другие не видят его… («Смех»).
А вот молитва о любимом из стихотворения «Ревность», оно из тех, что писались для романа, но в него не вошли. Главная героиня – Ника не столько ревнует своего любимого, сколько ревностно заботится о нём.
Простираются руки
в бессильной мольбе
О твоей на чужбине судьбе,
О здоровье тебе и о счастье тебе,
О тебе, о тебе, о тебе…
Есть в стихах и чеканная формулировка конца любви:
А когда покончено с любовью,
Наступает новая беда:
Прозорливость
матерински-вдовья,
Проницательность
уже колдовья,
Прорицания
пифийские года…
Я привожу так много цитат из стихотворений А.И. Цветаевой вполне сознательно. Книга «Мой единственный сборник» вышла тиражом в 1000 экземпляров. На всё постсоветское пространство это, конечно, капля в море, а так хочется, чтобы представление о поэзии младшей Цветаевой имело как можно больше читателей!
Что любила она в жизни? «Настольной лампы свет, / Уют и празднество распахнутой тетради…» Пишущий может оценить точность ощущения: уют и празднество. Тетрадь открыта, ждёт первых строк, это праздник души, он сейчас начнётся… Увы, как мало досталось ей этого праздника, этого уюта. Приходилось писать в уме, «в воздух», и многие строки пропали, забылись. Но – неистребимое Цветаевское упрямство:
…В вечность пресветлую все
мы уйдём,
Тонут все тюрьмы в ней –
Вечно цветёт наш разрушенный дом
Конусом жёлтых огней!
Это из стихотворения А. Цветаевой «Ёлка», его очень любил Борис Пастернак, оно и посвящено ему.
Хотя Анастасия Ивановна пишет, что в её стихах нет «никакого сходства с Мариной», тем не менее в их стихотворениях есть общие темы и мотивы, чего, наверное, и не могло не быть. Если в «магнитное поле» поэзии Марины Цветаевой попадают и совершенно далёкие от неё люди, то что говорить о родной сестре! Все отмечали их особое «психофизическое сходство». Взять стихи Анастасии Ивановны о снах. Тема в общем-то не редкая, но она могла помнить и стихи старшей сестры – «Сон», два стихотворения, написанные в 1924 году. Тем более по стилистике они так подходили к теперешней жизни Анастасии Ивановны: «…Зорко – как следователь по камере/ Сердца – расхаживает Морфей». А ещё Марина писала в «Повести о Сонечке»: «Мой любимый вид общения – потусторонний: сон: видеть во сне»…
В стихотворении «Натюрморт» младшая сестра пишет: «Пройдут года. Из хладного их пепла / Мой Фениксом восстанет жаркий стих…». У Марины Ивановны: «Птица-Феникс – я, только в огне пою!». И полынь, и лебединый стан, и стихи, посвященные бабушке-польке, и Маринина «безмерность в мире мер» (у А. Цветаевой – «Как прекрасно быть всего лишь тенью/ В сей палате меры и весов!»). Совпадений немало, но это вовсе не говорит о подражании или плагиате, а говорит как раз о родстве душ – при всей разности судеб… А кое-где – просто общие воспоминания детства. К примеру, легенда о Крысолове легла в основу одноименной поэмы Марины Цветаевой, написанной в 1925-26 годах. В стихотворении «Даль» Анастасия Ивановна пишет: «Детей уводит дудкой Крысолов…». Поэма сестры подсказала ей эту строчку? Возможно. А возможно, сама легенда, ведь она была известна сёстрам с детства. «Крысолова» Марина читала Анастасии, когда та заезжала к ней в Париж, после поездки к Максиму Горькому в Италию. Это был 1927 год, последняя встреча сестёр. Больше при жизни они не свиделись.
Когда в июне 1939 года Марина Ивановна с сыном Муром (Георгием) приехала в Советский Союз, первым известием, которое её сразило, было сообщение о том, что её родная сестра Ася, Анастасия Ивановна Цветаева, арестована и находится в лагере.
«Ой, Пихтовка ты, Пихтовка…»
Что терпит он, народ
многострадальный,
За годом год, за веком век!
– так начинается стихотворение А. Цветаевой, в котором она даёт определение происходящему в те безумные годы: «лесоповал истории»… После дальневосточных лагерей она оказывается в ссылке – в деревне Пихтовка Новосибирской области. Анастасия Ивановна подробно описала этот период своей жизни в повести «Моя Сибирь». А вот что пишет об этой деревушке Заяра Весёлая (та самая, которая спустя много лет издаст первый сборничек стихотворений А.И. Цветаевой): «…Мы, идя в толпе ссыльных по Пихтовке, не успевали вертеть головой, обращая внимание друг друга на вывески: «Почта», «Магазин», «Чайная», «Аптека», «Райздрав», «Районо», «Библиотека», «Клуб». На клубе – киноафиша: сегодня – «Сестра его дворецкого», завтра «Сердца четырёх»…» Заяру и её спутников эти вывески приятно удивили, так как до этого они ночевали в деревне Орловка, где не было ни электричества, ни клуба, ни магазина… А жизнь в Пихтовке в первое время показалась сносной… Заяру Весёлую арестовали в 1949 году, когда она училась на втором курсе литфака Московского пединститута, – лишь за то, что была дочерью «врага народа». Двадцатилетней студентке довелось хлебнуть лиха: Лубянка, Бутырки, пересыльные тюрьмы, и вот – Пихтовка. Их этап в эту сибирскую глухомань был не первым и, увы, не последним.
«Некоторое время спустя в Пихтовке появилась Анастасия Ивановна Цветаева, – пишет в своей книге «7-35. Воспоминания о тюрьме и ссылке» З. Весёлая. – Слыхом не слыхав о Марине Цветаевой, я не проявила интереса к пожилой женщине, которую иногда встречала на улице: отрешённый взгляд за стёклами сильных очков, короткая седая прядь, выбившаяся из-под старого платка, длиннополое пальто перепоясано ремнём… Год спустя – уже в Казахстане – впервые от своих новых друзей услышу о Марине Ивановне, стану заучивать её стихи, читать их своим знакомым, задолго до возникшей моды умножая число её почитателей. Горько и запоздало пожалею, что упустила возможность познакомиться с Анастасией Ивановной».
Заяра отбывала последние годы ссылки в Казахстане, сначала приехала в Акчатау (туда была сослана её старшая сестра Гайра), потом переехала в Караганду, работала на фабрике, в столовой, в конторе. Тогда она ещё не знала, что после Пихтовки Анастасия Ивановна тоже окажется в Казахстане, в соседнем Павлодаре.
Описывая нелёгкую жизнь в Пихтовке, Заяра Артёмовна вспоминает частушку, услышанную от местных жителей:
Ой, Пихтовка ты, Пихтовка,
Где ты поселённая!
Нет ни девок, ни парней,
Одна тайга зелёная.
Разумеется, тут же переиначили: «Одна тоска зелёная…»
В книге З. Весёлой помещён рисунок Николая Билетова «Село Пихтовка». Вот так безрадостно выглядела зимой эта деревушка, в которой из последних сил боролась за жизнь А.И. Цветаева. Она была на грани отчаяния. От рокового шага её спас приезд снохи с дочерью Ритой и сыном Геной (Анастасия Ивановна звала внука Гелей). Геннадий Васильевич Зеленин живёт сейчас в Павлодаре, он непременный участник наших Цветаевских костров…
Ольга ГРИГОРЬЕВА.
