Звезда Прииртышья

Подарки от Дома Шафера

В этом году будет отмечаться 80 лет со дня рождения замечательного поэта Роберта Рождественского, на стихах которого выросло не одно поколение читателей. Песни на его стихи и в сегодняшние дни исполняются довольно часто, особенно в преддверии Дня Победы. Стала классикой поэма «Реквием»: «Вспомним всех поимённо, горем вспомним своим… Это нужно – не мёртвым! Это надо – живым!». И наверняка у многих сжимается сердце, когда звучит песня «Билет в детство» – у каждого он свой, город детства, «пылью тягучей по грудь занесён…». А «Эхо любви»! Песня остаётся одной из лучших о вечном чувстве: «Мы долгое эхо друг друга…».

Роберт Рождественский, поэт из яркой плеяды «шестидесятников», был дружен с нашим великим земляком Олжасом Сулейменовым. С его имени начинается стихотворение Рождественского «Друзьям»: «Олжас, Мумин, Виталий!..». Кстати, третий герой из этого списка – Виталий Коротич – в своей книге «Уходящая натура, или Двадцать лет спустя» вспоминает о поездке во Францию осенью 1977 года. С какими чувствами они втроём – Коротич, Сулейменов и Рождественский – бродили тогда по Парижу, сколько планов было впереди! «Я вижу вас за далью, воочью и во сне. Стихи друзей читаю. Как будто письма. Мне» – так заканчивалось стихотворение Р. Рождественского «Друзьям».

В прошедшем году мы с директором павлодарского Дома-музея Шафера Татьяной Сергеевной Корешковой побывали на традиционных Рождественских чтениях, которые проводятся на родине поэта – в селе Косиха Алтайского края. Т.С. Корешкова от имени павлодарского Дома-музея Шафера подарила центральной районной библиотеке, где проходят чтения, записанный в Павлодаре диск «Всё начинается с любви» с песнями на стихи Р. Рождественского. В газете «Алтайская правда» потом вышел материал под названием «Всё прорастёт в стихи», в котором говорится: «Директор павлодарского Дома-музея Шафера Татьяна Корешкова рассказала, что уникальный музей грампластинок образован на базе частной коллекции музыковеда, ученого Наума Григорьевича Шафера. Он за свою жизнь собрал (и продолжает собирать!) пластинки разных периодов, народов и направлений музыки. Всего их сейчас – 27 тысяч! Обычно коллекционер – просто собиратель, а Наум Григорьевич хочет, чтобы пластинка жила. Каждую пятницу в нашем музее проводятся литературно-музыкальные вечера. Голос Роберта Рождественского тоже звучит в нашем музее. У Наума Григорьевича на пластинках есть не только песни на слова вашего земляка, «Реквием» Дм. Кабалевского, но и стихи в исполнении поэта. Мы оцифровали пять дисков, на которых Р. Рождественский читает свои произведения», – цитирует автор статьи Светлана Тирская слова Т. Корешковой.

Кроме родного алтайского села Р. Рождественского, накануне его юбилея мне посчастливилось побывать и в других местах, связанных с жизнью и творчеством поэта: в Омске, Петрозаводске, Москве и Переделкино.

«Родился я в селе Косиха…»

…Сердце, а что я знаю?

Ты подскажи мне тихо.

Знаю, что на Алтае

было село Косиха.

Было село – я знаю –

крошечного значенья…

В речке вода парная

после грозы вечерней…

Роберт Рождественский родился 20 июня 1932 года. Косиха – очень красивое село: широкие просторные улицы, много зелени… Но, конечно, главная его достопримечательность – это так называемый яр любви. Представьте себе огромный океанский лайнер, врезавшийся в сибирский ландшафт. На его плоской «палубе» – светлая берёзовая роща, а если подойдёшь к краю, увидишь захватывающие дух просторы – леса и пригорки до края горизонта, а внизу извивается речка… В очень поэтическом месте родился поэт. Жаль, что он этой красоты не видел, так как увезли его из Косихи в двухмесячном возрасте. Но это село вошло не только в биографию, но и в творческий мир Рождественского и осталось в нём навсегда.

Рождественский фестиваль по традиции открывается в центральной районной библиотеке, носящей имя поэта. Надо сказать, что материалы, хранящиеся здесь, уникальны. К примеру, рукопись воспоминаний матери Роберта Рождественского. А сколько книг, фотографий, личных вещей… Накануне четвёртых Рождественских чтений в Косиху пришла посылка от вдовы поэта. Алла Борисовна Киреева в этот раз прислала письменный прибор, книги поэта и его летний пиджак.

А из библиотеки праздник переместился на знаменитый яр любви. Были организованы две творческие площадки – песенная и поэтическая. На первой проходил межрайонный фестиваль народного творчества «Песни главные есть в судьбе любой». Поэтический фестиваль назывался «Надо собственною жизнью доказать свои стихи». Если бы Роберт Иванович был жив, он наверняка порадовался бы – сколько поэтов, приезжих и местных, читали свои стихи, с каким вниманием их слушали зрители! Ничуть не с меньшим, чем на знаменитых поэтических вечерах 60-х годов! Длился этот поэтический марафон более трёх часов…

«Где-то есть город…»

В автобиографии, датированной 1980-ми годами, поэт писал: «…Мать у меня – врач, отец – военный... Мы переехали в Омск – большой город на берегу Иртыша. С этим городом связаны мои самые первые детские впечатления. Их довольно много. Но самое большое – война. Я уже кончил первый класс школы и в июне сорок первого жил в пионерском лагере под Омском…».

Сейчас в Омске одна из библиотек носит имя поэта, а на бульваре Мартынова (аллея литераторов) установлен памятный камень в честь Роберта Рождественского. К сожалению, не сохранился дом по улице Карла Либкнехта, 34, где прошли детские годы Роберта Петкевича (настоящая фамилия поэта). Отец – Станислав Никодимович Петкевич был потомком ссыльных поляков, работал в НКВД. Мать Вера Павловна была до войны директором начальной школы в Косихе, училась в Омском медицинском институте, который окончила за пять дней до начала войны. Об отце Роберт помнил немного – в 1937 году родители разошлись.

В первые дни войны и отец, и мать ушли на фронт. «Даже профессиональные военные были убеждены, что «это» скоро кончится, – пишет в биографии Р. Рождественский. – А что касается нас, мальчишек, так мы были просто в этом уверены. Во всяком случае, я написал тогда стихи, в которых, – помню, – последними словами ругал фашистов и давал самую торжественную клятву поскорее вырасти. Стихи были неожиданно напечатаны в областной газете (их туда отвёз наш воспитатель). Свой первый гонорар (что-то около тринадцати рублей) я торжественно принёс первого сентября в школу и отдал в Фонд обороны…».

Роберт остался с бабушкой. А когда она умерла, приехала мать, привезла ему специально сшитую маленькую военную форму и сказала, что заберет с собой на фронт – в качестве сына полка. Счастью не было конца… Но это было летом 1944-го. А до этого были долгие военные зимы, и холод, и голод… Многое потом «прорастёт» в стихи «Память», «Почём фунт лиха?..», «Базар того года», «Та зима была, будто вой­на, лютой…», «Тыловой госпиталь», «Концерт». Эти и многие, многие другие замечательные стихотворения – всё это Омск, детские впечатления, врезавшиеся в память поэта навсегда.

Уникальную книгу выпустил в 2006 году омский писатель Марк Мудрик. У неё двойное название: Роберт Иванович Рождественский «Омская книга» и Марк Семёнович Мудрик «Берег мой». Её составили стихи Р. Рождественского, связанные с омским периодом его жизни, и документальная повесть М. Мудрика. Опубликованы в ней многие детские фотографии поэта и снимок того самого дома, снесённого в 2006 году… В 2008 году в Омске вышла в свет книга М. Мудрика «20 век. Поэты. Омск», в которую также вошёл материал о Роберте Рождественском.

Страна Карелия

На фронт Роберт так и не попал. Армия шла в наступление, и матери – военному хирургу – взять с собой в войсковую часть своего сына не удалось. В Москве его определили в детский дом, который располагался в Даниловом монастыре. Потом он поступил в военно-музыкальное училище. Об этом тоже есть стихотворение – «Третье музыкальное», которое вошло в книгу «Радиус действия»: «Третье музыкальное,/ Помнишь ты или нет/ Худого и заикающегося/ Курсанта/ Двенадцати лет?».

А самый первый поэтический сборник – «Флаги весны» – вышел у двадцатитрёхлетнего поэта в 1955 году в Карелии, в Петрозаводске. Сюда семья Рождественских приехала в 1948 году. Отчим Роберта – Иван Иванович Рождественский, за которого Вера Павловна вышла замуж в 1944 году, дал приёмному сыну свою фамилию и отчество. Роберт после школы попытался поступить в Литературный институт, но первая попытка не удалась, и он учился в Петрозаводском государственном университете на историко-филологическом отделении. А в Литинститут успешно поступил уже в 1951 году.

В Карелии у Роберта Рождественского были изданы книги: «Флаги весны» (1955), поэмы «Моя любовь» (1956), «Двести десять шагов» (1982), сборник «Выбор» (1982).

Если во время учёбы в Петрозаводском университете «страна Карелия» Рождественскому была малознакома, то уже через два года, когда Роберт был студентом Литинститута в Москве, он вместе с другом – поэтом Маратом Тарасовым – поедет в глухой Пудожский край. Здесь, как отмечают биографы, и произошло приобщение молодого поэта к дописьменным источникам русской культуры…

В стихотворении «Подкупленный» есть строки: «Я подкуплен и Палангой, и Кижами…». Несколько стихотворений посвятил поэт жемчужине северного края – Кижам, неповторимым деревянным храмам. Одно из них так и называется – «Кижи»: «Он стоял легко и крупно./ К облакам вздымаясь круто,/купола светились кругло,/ будто спелые плоды…». А в стихотворении «Мы стоим перед Кижским собором одни…» купола Преображенского собора Р. Рождественский сравнивает с друзьями: «…встанут други мои,/ будто Кижский собор,/ над могилой склонив/ двадцать две головы…».

Когда, задрав голову, я любовалась этим рукотворным чудом Кижей – Преображенским собором, то в голове невольно звучали эти строки Рождественского – «двадцать две головы…».

А в Петрозаводск я приезжала на большой поэтический праздник – Цветаевский костёр, который уже больше десяти лет проводит в этом городе замечательный энтузиаст, цветаевед Наталья Васильевна Ларцева. И, конечно, прошла по местам, связанным с памятью Роберта Рождественского. Это здание университета, где он учился, это дом по улице Ленина, где начинающий поэт жил с родителями. Сейчас на нём висит мемориальная доска.

Кстати, имена Цветаевой и Рождественского оказались связаны между собой – «круговой порукой поэтов». Р. Рождественский был председателем Комиссии по литературному наследию Марины Цветаевой, добился открытия Дома-музея Цветаевой в Москве в Борисоглебском переулке.

По московским адресам

Из Петрозаводска я поехала в Москву – по своим делам и многочисленным поручениям. И тут Роберт Иванович словно незримо меня за руку водил… Вот нужно мне было попасть на станцию метро «Тульская», забрать пару книг для павлодарских музейщиков. А рядом ведь – Данилов монастырь. Как не зайти! И как не вспомнить, что тут в конце войны жил в детском доме будущий поэт Роберт Рождественский. «В Даниловом монастыре половину занимала тюрьма, половину – детдом. Обидно было до смерти, что на фронт не попал…» – писал потом поэт.

И, заходя в Литинститут, я тоже вспоминала Роберта Ивановича. В 1951 году его мечта осуществилась – он стал первокурсником Литературного института имени Горького! Тогда здесь учились Евгений Евтушенко, Расул Гамзатов, Григорий Бакланов, Владимир Соколов. С ними будущий поэт познакомился, подружился. Здесь в 1953 году Роберт встретил свою первую и единственную любовь, студентку отделения критики Аллу Кирееву, будущую жену. Ему был 21 год, а Алле 20…

Вспоминая о своём знакомстве с Р. Рождественским в Литинституте, Евгений Евтушенко писал, что «проверкой на вшивость» было для них знание чужих стихов. И с Рождественским он подружился сразу, потому что Роберт знал запрещённых в то время Павла Васильева и Бориса Корнилова…Порадовался бы сейчас Роберт Иванович, узнав о том, что в Павлодаре открыт Дом-музей Павла Васильева и поставлен поэту памятник, и в Москве открыли мемориальную доску на доме, где он жил.

Заходила я по делам и в ЦДЛ, где немало дней своей жизни провёл Роберт Иванович… Такая уж это была поездка, «Рождественская». А в Переделкино у меня не было никаких дел, просто я специально поехала туда – поклониться могиле поэта. Перед смертью Р. Рождественский тяжело болел, перенёс сложную операцию. И написал пронзительные, может быть, лучшие свои стихи, которые потом составили сборник «Последние стихи».

Тихо летят паутинные нити.

Солнце горит на оконном стекле.

Что-то я делал не так;

извините:

жил я впервые на этой земле.

Я ее только теперь ощущаю.

К ней припадаю.

И ею клянусь…

И по-другому прожить обещаю.

Если вернусь…

Но ведь я не вернусь.

На черном камне – фамилия поэта и даты его жизни: 20.06.1932-19.08.1994. Рано он ушёл, первым из друзей-«шестидесятников» – Вознесенского, Ахмадулиной, Окуджавы. Шёл мокрый снег, природа словно плакала…

И всё же он вернулся, и продолжает возвращаться – своими стихами, своими песнями – к новым поколениям читателей 21 века.

Ольга ГРИГОРЬЕВА.

Фрагменты из книги

Талисман

Впечатления детства – самые яркие. И подчас – самые неожиданные: с течением лет забываются события, казавшиеся в пору их свершения наиважнейшими, а какая-нибудь мелочь, пустячок из детства помнятся всю жизнь…

В четвёртом классе мне делали операцию аппендицита в участковой больнице, за два десятка километров от нашего совхоза. Конечно же, я отчаянно трусил, но меня согревала и успокаивала одна-единст­вен­ная мысль: пока я в носках – всё должно быть хорошо… Дело в том, что утром мать помогала меня собирать в больницу и сама надела на меня носки. И вот потом, оставшись один, я внушил себе: раз носки на мне, я по-прежнему связан с ней, и, значит, она как бы рядом со мной.

Когда за мной пришли на операцию, меня тревожило только одно: надо будет снимать носки или нет? Для меня это был вопрос жизни и смерти.

Разумеется, носки пришлось снимать…

Операция была без наркоза, но помню её плохо: прикосновение к животу чего-то металлически-холодного, укол… Затем перед глазами окровавленный червяк с белыми вкраплениями внутри – аппендикс – его мне показал хирург…

Всё это время в мозгу билась одна и та же мысль: носки, ведь я снял их ненадолго, они ещё хранят прикосновение материнских рук, главное – побыстрее их надеть.

От операционной до палаты я шёл сам. Едва добрался до кровати – взялся за носки.

– Ты что, с ума сошёл? – рванулась навстречу сопровождавшая меня сестра.

Но, к счастью, она опоздала: носки уже были на мне.

…Сколько лет минуло с того времени, и как же мне жаль порой, что нет у меня теперь такого заветного талисмана, который так же, как тогда, мог бы придать уверенности в трудную минуту, подарить надежду…

 

Просьба

Ночью позвонил университетский друг. Мы много лет не виделись, и вот неожиданный междугородный звонок.

– Ну, как ты? – громким шёпотом (все мои уже спят) спрашиваю в телефонную трубку.

– Теперь уже лучше, – неопределённо отвечает он и, чуть помолчав, добавляет, – вообще-то у меня к тебе есть просьба… Давай споём «Последний троллейбус»?

Мне неудобно объяснять ему, что семья уже спит, и… отказывать неудобно.

– Может, ты сам споёшь, а я послушаю, – выдвигаю встречное предложение.

– Да нет, надо вместе… Но если ты не хочешь или не можешь…

– Ну почему же, – отвечаю бодро, – надо – так надо… Я готов!

И мы, разделённые двумя тысячами километров, заводим речитативом нашу любимую университетскую:

Когда мне невмочь пересилить беду,

Когда подступает отчаянье,

Я в синий троллейбус сажусь на ходу –

Последний, случайный…

Мы путаем слова и куплеты, но всё же общими усилиями доводим песню до конца. Мне хочется расспросить, что же у него случилось, но он говорит «спасибо» и кладёт трубку.

Потом я долго лежу и думаю: что же там у него всё-таки произошло?

 

Из жизни денег

Было время, когда наличные деньги стали дефицитом из дефицитов. И поскольку людям как-то надо было жить, из этой ситуации находили самые невероятные выходы.

На Ермаковском заводе ферросплавов, например, ввели свои собственные деньги – напечатали бумажки разного достоинства, которые выдавались его работникам и принимались в качестве платёжного средства в столовых, заводских магазинах и т.д. Инициаторами новшества были коммерческий директор Мухин и генеральный директор завода Донской. Заводские юмористы тут же окрестили местную валюту МУДОНами – по начальным буквам фамилий их изобретателей.

 

Правда жизни

Бабы-соседки обсуждают своих мужей. И так выходит, что ни одного путнего: тот пьяница, тот неумеха, тот любитель сходить налево…

Вдовая немка Фрида, обычно в подобных разговорах не участвующая, неожиданно вставляет одну-единственную фразу:

– Лучше без хлеб, чем без мужик!

Бабы умолкают и быстро расходятся.

 

Сюжет

для небольшого романа о семейной жизни

Когда-то им нравились даже недостатки друг друга, а теперь и достоинства раздражают… Между «когда-то» и «теперь» – их совместная жизнь. Вот о ней и надо рассказать.

 

Любовь

Когда дядя Коля Хухарев стал ухаживать за моей тёткой Ниной, своей будущей женой, она отпилила каблуки на своих туфлях, чтобы не так заметна была их разница в росте.

И какая же прекрасная получилась у них пара – на всю жизнь.

 

Стиль жизни

Один мой знакомый холостяк, страшный неряха и разгильдяй, чистил зубы и ботинки в двух случаях – когда его вызывали в райком партии и когда он шёл ночевать к знакомой женщине. В общей сложности получалось раза два в месяц.

Признание

Вечер. Семья у телевизора: бабушка, её сын с женой, трое их детей-школьников. Только что закончилась телепередача «Песни прежних лет». Глава семьи, ни к кому конкретно не обращаясь, с досадой сказал:

– Какую страну профукали!

Подумал, вздохнул и добавил:

– И я в этом принимал участие…

 

Метаморфоза

Когда они только поженились, он говорил о своей жене – маленькой и хрупкой, как тростинка:

– Моя четвертинка!

Затем, по мере того, как она набирала габариты:

– Моя половина!

А когда та сравнялась с мужем объёмами – просто:

– Моя!

 

Секрет успеха

Владимир Иванович Чужба – мой давний знакомый, пчеловод с почти полувековым стажем. Его ульи в любой год с мёдом. Я все выпытываю секреты его успеха.

– Да какие там секреты, – досадливо отмахивается он, – просто пчелу надо любить больше, чем жену!

– А почему наши пчёлы злые, кусучие, а на юге – нет?

– Ну, спросил тоже… – сердится он. – Южная почти всю зиму летает, а нашу как запрут в конце октября и в конце марта выпускают на белый свет… Почти полгода не какамши – это кто ж такое выдержит? Тут сам себя укусишь!

 

Боялись не успеть на войну

Однажды мы пригласили в редакцию фронтовиков. Один из них рассказал, как некоторые павлодарцы встретили известие о войне.

– 22 июня пришлось на воскресенье. Жаркий день, масса народа была на пляже… И как только прозвучало сообщение о том, что Германия напала на нас, многие прямо с пляжа, даже не одеваясь, отправились в военкомат – он ведь был совсем рядом, на берегу… Мы очень спешили, боялись, что не успеем, что войну без нас закончат…

 

«Бодрост ушёл…»

– Добрый утр! – энергично приветствовал меня каждое утро на набережной сосед-аксакал, когда я шёл на работу.

Теперь я его встречаю здесь все реже и реже.

– Бодрост ушёл! – с грустью объясняет он произошедшую с ним перемену.

 

Но и не меньше!

Мой друг – поэт, редактор журнала «Нива» Владимир Гундарев перенёс инфаркт. Лежал в больнице, лечился…

Врачи рекомендовали ему поберечься, жить поспокойнее, ограничить употребление спиртного.

– Даже норму мне установили, – рассказывает он, – до ста граммов в день.

Теперь Гундарев всегда носит с собой специальную рюмку-мерку – для контроля. И каждый день выпивает свою законную норму, не больше… Но и не меньше.

 

История одного имени, или Послание к аллаху

Её зовут мужским именем Ермек Темешевна. Почему?

– Отец мечтал о сыне, а родилась первой старшая сестра, потом – я. Он сказал: «Видно, аллах не слышит моих молитв, поэтому я должен назвать свою дочь мужским именем». Так я стала Ермек.

– И что, помогло?

– Ещё как: у меня семь братьев.

 

Миг бытия

Всего раз в жизни я видел, как сходятся-расходятся на встречных курсах самолёты. Наш аэробус летел выше, а где-то под нами, сбоку, неслышно нёсся встречный самолёт. Его было отлично видно… Но сошлись и разошлись два борта так быстро, что мгновение спустя уже не верилось: было это или не было? О встрече напоминал лишь на глазах тающий след, оставленный встречным самолётом…

Подумал тогда: не то ли самое и жизнь большинства из нас – мгновение в бесконечном потоке бытия? А след оставляют совсем немногие…

 

Словотворчество

У знакомого руководителя крестьянского хозяйства дела идут в гору: прибавилось скота, техники, увеличились посевные площади, иномарку себе завёл…

– Мне бы ещё ощебениться, – говорит, встретившись со мной.

– То есть? – спрашиваю я.

– Ну, дорогу от трассы до села щебнем засыпать…

 

Урожайность по Шишкину

Николай Александрович Миллер – потомственный хлебороб, руководитель одного из самых крупных хозяйств в области. Мы уже не один год дружим, и как-то я пришёл его навестить в городской профилакторий, где он лечился и отдыхал. Обратил внимание на картину над его кроватью: могучие сосны, а на переднем плане дорога, по обеим сторонам которой – поспевающие хлеба…

– Что, нравится? – спросил Миллер. – Мне тоже.

И вдруг добавил:

– Здесь урожайность центнеров по 20, а может, 25 с гектара.

 

Закон гостеприимства

Директор управления каналом «Иртыш-Караганда» Алексей Иванович Баталов рассказывал о своей поездке, ещё в советские времена, в Грузию. Там друзья его друзей решили показать ему город Гори, родину Сталина, где сохранился величественный памятник вождю.

Приехали, когда было уже темно, у памятника – ни души… Гостеприимные грузины тут же выставили – прямо на капот машины – выпивку и закуску. Только разлили по первой – появился милиционер: что, мол, граждане, общественный порядок нарушаем?

Хозяева стали ему объяснять: «Это наш гость из Казахстана, сказал, что не простит себе, если не увидит Гори и этот памятник… Как мы ему могли отказать? Ну а всё остальное – сами понимаете…».

Милиционер задумался - лишь на мгновение - и сказал:

– Ладно… Тогда мне тоже налейте.

 

Угроза

Владимир Александрович Иноземцев – известный агроном-садовод – буквально одержим своим делом. Говорит мне:

– Вы, может, не поверите, но у деревьев душа есть. И они, и кустарники всё слышат, понимают, чувствуют. У меня, было дело, долго слива не плодоносила, и я тогда ей пригрозил: «Доиграешься у меня – вырублю!». И что вы думаете – подействовало: на следующий год зацвела!

 

Как умирают мечты

– В 20 лет я мечтала покорить Эверест. В 35 поняла, что сделать это мне не удастся, но я смогу хотя бы увидеть его: прилечу в Непал, поднимусь в промежуточный лагерь, откуда видна вершина. В 45 лет мой лечащий врач сказал: «Летать на самолётах, голубушка, вам теперь нельзя». А на поезде туда не доедешь… Вот и смотрю на Эверест по телевизору, недавно к кабельному подключились…

Игра слов,

или Чувство меры

В компании – с художником И.В. Лагутиным… Ему было уже под девяносто, он – ученик знаменитого художника Батурина, который знавал Льва Толстого… Все готовятся выпить по первой… Иван Васильевич в раздумье – пить ему нельзя. Выдержав паузу, говорит:

– Ну разве что…

– Чуть-чуть? – добавляю я.

– Нет, это будет уже лишнее… Именно – разве что…

Рюмочку всё же выпил.

 

Бремя выбора

Молодая наша сотрудница, за которой ухаживали сразу двое или трое парней, никак не могла определиться – на ком остановить выбор. Наблюдая за её метаниями – и тот вроде хорош, и другой, и третий, – повидавшая жизнь журналистка замечает:

– Ты сильно-то хвостом не верти – за всех всё равно не выйдешь…

 

Тоска по родине

Знакомый журналист уехал из Павлодара в Россию, куда-то под Нижний Новгород.

Года два спустя приехал погостить, зашёл ко мне.

Рассказывает: «Всё у меня хорошо: и с жильём, и с работой… В местное литературное объединение вхожу…».

– Но какой-то ты не очень весёлый, – говорю ему.

И он, как будто даже с отчаянием, вдруг отвечает:

– Ты понимаешь… Там неба нет!

 

«Звездизмы»

Так я называю цикл «блёсток», каким-то образом связанных со «Звездой Прииртышья», её журналистами и авторами, весёлыми и грустными историями, которыми бывает так богата редакционная жизнь.

Новатор

Новый редактор был грубоват и прагматичен. Он поломал прежний распорядок дня, требовавший от сотрудников сидения на работе «от» и «до», отменил каждодневные планёрки и недельные летучки, после чего провозгласил главную задачу, стоящую перед коллективом:

– Ваши задо-часы мне не нужны. Вы – пчёлы, собирайте нектар действительности, перерабатывайте и несите в редакционный улей – на полосу. Это и будет мёд нашей жизни.

Всем сразу понравилось: образно, точно и очень понятно.

Вот такой Иерусалим…

(Из читательского письма

кризисных времён)

«…Жизнь наша протекает во тьме… Свет дают от случая к случаю… И сидим мы без телевизора, без радио, без холодильника…

Вот такой получается Иерусалим!».

«Уж будьте перпендикулярны!»

Объявили очередную подписку на газету. Вроде и недорого по сравнению с другими, но всё равно многим не по карману. И вот письмо в подтверждение – из села Фрументьевка Качирского района: «Много лет я выписывала газету, и была она для меня – как свет в окошке. А теперь вот не могу – не за что… Подарите мне подписку на «Звёдочку» – уж будьте настолько перпендикулярны!».

Ну можно ли отказать человеку после столь изысканной просьбы?

 

Деревенская валюта

Журналист нашей газеты ездил в командировку в дальний район. Привёз оттуда такую новость. В одном из дальних сёл сохранился клуб, и время от времени устраивают там дискотеку. Завклубом остался, но денег ему не платят, поскольку такой должности теперь нет.

В ходу – разнообразная деревенская валюта. Хочешь попасть на дискотеку – неси три куриных яйца, или стакан сметаны, или огурцы и помидоры с огорода…

И ходят, и носят…

 

Кто кому должен

Написал очерк про С.П. Шевченко – к его шестидесятилетию. Опубликовали. Через какое-то время звоню:

– Ну как?

– Замечательно. Не могу от телефона оторваться – весь день звонят, поздравляют…

И тут же, без всякого перехода:

– Так что с тебя бутылка!

– С меня-то почему? С какой стати?

– Так ты же на мне своё мастерство оттачиваешь!

Ю. Поминов.

Книгу «Свет отчего дома» можно купить в магазине «Эврика» и в редакции «Звезды Прииртышья».

Недавно в Москве, в издательстве «Спринтер» вышла книга стихов Виктора Семерьянова «И в небо музыка плыла…»

Публикуем подборку из неё.

В ДУШЕ МОЕЙ…

В душе моей покой,

когда никто не плачет,

когда, сменив плохой,

нагрянет день удачный,

и понесет река

под парусом упругим.

Когда издалека

Приходит весть от друга.

В душе моей покой,

когда с твоей любовью,

иду легко, легко,

и ты не хмуришь брови.

Когда мне просто так

вдруг улыбнется встречный –

на сердце доброта

прольется человечья.

В душе моей покой,

когда, дай Бог, в газетах –

заметки никакой

о страшной бойне где-то.

И снова золотой

качает парус речка –

в душе моей покой...

Но так бывает редко. 

 

ПЕРЕПУТАННЫЕ ГОДЫ

Улягтесь, времени туманы,

чтоб детства парус

вновь возник!

Нас было четверо у мамы,

я самый маленький из них.

Живу!

Люблю ходить по кручам,

Косить траву, встречать зарю.

За то, что я такой везучий,

всю жизнь я мать благодарю.

Не знаю я, какая сила

дала ей силы в трудный час –

недоедала, хлеб растила,

и вырастила всё же нас.

Да будет жизнь ничья

не скрыта.

Но жизнь, а не баклуш битьё…

Нет, всё, что мною пережито,

я не отдам в небытиё!

Пусть знают сыновья и внуки,

И все, идущие вослед,

Как больно обжигая руки,

стране своей несли мы свет.

Нас били хлёсткие метели

и ветер жёг нас огневой.

А если рано поседели,

Так, значит, было от чего.

Клялись мы сказку

сделать былью,

не получилось с клятвой той,

но ничего мы не забыли

за суетой, за маетой.

Да, в жизни так –

всё тралы, тропы

да гул дюралевых высот,

глядишь,

и твой ложится опыт

на чашу жизненных весов.

Сентябрь неспешно

в сердце входит,

зовёт покой, зовёт уют.

Но перепутанные годы

всё чаще в памяти встают.

Все неудачи и победы…

Бесценен опыт, но тяжёл –

пришлось нам

всякого отведать

по нашей воле и чужой.

Но вновь, как прежде,

возникает

под обожжённою рукой

звезда тревожная такая,

что забываешь про покой…

И после нас

светить им ясно,

гореть не день,

пылать не час…

Чем больше будет

звёзд прекрасных,

тем дольше помнить будут нас.

 

КОРОТЕНЬКОЕ СЛОВО

Еще вчера была печаль,

еще вчера пылали тучи,

и шторм грозил,

и мир молчал,

как фильм,

который не озвучен.

И я, подобно кораблю,

неотвратимо шел на скалы...

Но ты сказала мне –

люблю! –

и снова солнце засверкало,

и озарили даль лучи,

и паруса огромны снова...

Оно спасением звучит –

твоё коротенькое слово!

 

ТВОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Я люблю твой день рожденья –

ожиданье и волненье,

 пожеланья, поздравленья.

Как по-щучьему веленью,

и подарки, и цветы.

На столе все угощенья –

вина, сладости, соленья...

За столом все поколенья –

и верхушки, и коренья,

и в роскошном платье ты.

Я люблю твой день рожденья,

день горячий, день осенний...

Обойдите все селенья,

опросите населенье,

поезжайте за моря,

утверждаю без сомненья –

даже в самом отдаленьи,

может, и во все Вселенной

не  найти тебе сравненья,

нeсравненная моя.

Я люблю твой день рожденья –

золотое настроенье,

вальса головокруженье

и немножко удивленья,

что прошел так быстро год.

Но не нужно нам сложенья –

это стрелок напряженье,

это времени движенье

и за все благодаренье,

что Всевышний нам дает.

Я люблю твой день рожденья –

листьев, звезд столпотворенье,

рук твоих прикосновенье

лет ушедших дуновенье...

Слава, слава сентябрю!

А тебе - души горенье

и мечты, и вдохновенье,

и мое сердцебиенье,

и мое стихотворенье...

Как же я тебя люблю!

 

ВЕЧЕР

Сложил

свои красные крылья закат

и скрылся за рощей сырою...

Еще один день

откатился назад.

Ах, сколько их там, под горою!

А сколько там силы,

ума и труда,

и сколько веселья, улыбок,

и сколько там горя,

и сколько стыда

и непоправимых ошибок.

Закат

свои красные крылья сложил –

горенье огня завершилось.

Еще один день

я на свете прожил,

но все ж не дошел до вершины.

А может быть, не было вовсе её,

а может, прошел, не заметил?

Мне только бы нежное имя твое

и образ твой помнить заветный.

Сложил закат

красные крылья свои,

затих он

удовлетворенно...

Но что ж, как всегда,

не поют соловьи

в той роще, уже не зеленой?

А пели,

ведь пели недавно они!

Куда подевались вы, птицы...

Не жаль,

что уходят короткие дни,

но жаль, что любви не напиться.

МЕТЕЛЬ, ДОРОГА И СЕЛО

Сто километров до села

в степной бескрайности –

немного,

метель бы только не мела,

не танцевала на дорогах.

Сто километров – ерунда,

сто километров тут –

не мерка,

когда видна была бы даль,

и солнце вдруг бы не померкло.

Пропало солнце, нет луны –

недружелюбна степь такая…

Взглянул бы кто со стороны,

как мы «уазик» свой толкали.

Вперёд толкали и назад,

что толку – всюду перемёты.

Метель уже вошла в азарт,

устали мы, шофёр измотан.

Нет, чтоб дорогу уступить,

метель бросалась под колёса.

Снега летали по степи,

метались около…

Короче,

всё ж до села мы добрались.

Переживали – опоздали…

Не видел я добрее лиц

людей, чем те,

что ждали в зале.

Стихи читали мы не час,

и на часы мы –

ноль вниманья.

Со сцены в зал – стихи от нас,

а нам – любовь и пониманье…

Есть жизни каждому отсчёт…

Хочу, чтоб внуки не забыли

те времена, когда ещё

стихи читали и любили. 

 

ПЕРЕЖИВИ!

Когда приходят неудачи,

дождешься ночи и заплачешь,

в раздумьях мучаясь потом –

а может, жизнь переиначить?

А может, правда, ты – ничто?

Не в том твое предназначенье,

и ни к чему твои мученья

во имя счастья и добра?

А может ты не свет – свеченье,

и может, в сторону пора?

Слетают годы, словно листья...

Но хлынет свет

потоком быстрым,

гася последнюю звезду,

и теплым утром, утром чистым

к тебе друзья твои придут.

Они тебя поднять сумеют,

они всех недругов сильнее,

они полны к тебе любви...

А ночь бессонную сомнений

однажды, но переживи!

 

У СОБОРА

Почаще смотрите на небо,

на звёзды, на облака,

в раздолье шумящего хлеба,

и в мире убавится гнева,

которого много пока.

Божественно мирозданье –

земля, небосвод голубой…

Мы – Бога земные созданья,

рождённые для созиданья,

что сделали мы с собой!

И кем мы себя возомнили:

всё можем – была, не была…

Вот птицы загомонили –

колокола зазвонили,

соборные колокола.

Откройте закрытые лица,

и станет красивей кругом…

А нам бы – почаще мириться,

а нам бы почаще молиться

за то, что на свете живём.

Где к горю других соучастье,

куда оно утекло?

С друзьями

встречаться бы чаще

пришедшим

делиться бы счастьем,

дарить бы друг другу тепло.

Всех бедных

куска не лишать бы –

вдруг сам кто лишится куска.

Друг другу нам жить

не мешать бы,

и распри всем миром

решать бы,

и в души бы зла не пускать.

Добра в нашем мире не густо,

за это кого укорять?

Любовь – неземное искусство,

любить –

наше главное чувство,

совсем бы не потерять…

В храм двери уже отворили –

толпа к нему поплыла…

Вот голуби в небо

вдруг взмыли…

А колокола звонили,

звонили колокола.

В конце прошлого года в Омске вышла в свет книга литературоведа, писателя, литературного критика Эдмунда Генриховича Шика (1930-2002) «Литературный Омск в двадцатом веке». Сборник состоит из двух разделов, в первом представлены литературно-критические очерки автора, во второй вошли воспоминания о Э.Г. Шике, написанные его коллегами по педагогической и литературной работе, его учениками. Судьба Эдмунда Генриховича была многие годы связана с Казахстаном. Родился он на Волге, недалеко от города Камышина, в 1941 году семья была депортирована в Казахстан, жили они на руднике Казан-Чункур Семипалатинской области. В 1952 году Э. Шик окончил факультет русского языка и литературы Уральского пединститута, по направлению работал в Гурьевской области – до 1956 года. Затем переехал в Омск, работал завучем в школе, деканом филологического факультета Омского пединститута, проректором по учебной, научной работе. Э.Г. Шик был автором пяти книг, множества публикаций, членом Союза писателей СССР с 1980 года.

В  посмертной книге Эдмунда Генриховича Шика есть немало страниц, посвященных творчеству наших земляков, чьи судьбы, как и его судьба, оказались связаны и с Казахстаном, и с Россией – Всеволода Иванова, Павла Васильева, Антона Сорокина, Александра Новосёлова. Предлагаем вниманию читателей «Литературной страницы» фрагмент очерка Э. Шика «Литературный  Омск первого послеоктябрьского десятилетия», в котором говорится о творчестве Павла Васильева.

Ольга ГРИГОРЬЕВА.

Молодые поэтические силы тогдашнего Омска чувствовали главную тенденцию поэзии, состоявшую в лирическом освоении нового мира, в обращении к земному, обыденному, однако рассказать об этом по-своему, в полный голос никому из них в то время ещё не удалось.

Заметно повысился уровень поэтических вечеров ОмАПП (Омской ассоциации пролетарских писателей – О.Г.) и публикуемых в газете стихов в конце двадцатых годов, когда в литературной жизни Омска принимал участие П. Васильев.

Майским утром 1927 года в редакцию одной омской газеты пришёл светловолосый, вызывающей красоты паренёк. Звучали стихи, и сразу же исчезла холодноватость, которая, как и красота его, бросалась в глаза с первого взгляда. Яркие, неожиданные образы стихотворений увлекли и сотрудника газеты, перед глазами невольно вставала бухта, окутываемая наступающей тьмою:

Незаметным подкрался

                               вечер,

Словно кошка к добыче,

Тёмных кварталов плечи

В мутном сумраке

                     вычертил.

Бухта дрожит неясно,

Шуршат, разбиваясь,

                     всплёски.

На западе тёмно-красной

Потянулся закат полоской.

(«Рабочий путь», 1927, 29 мая).

 

На другой день стихотворение было опубликовано на страницах газеты «Рабочий путь». Так началось сотрудничество никому тогда неизвестного Павла Васильева с омской газетой, продолжавшееся всю последующую, очень небольшую творческую жизнь поэта.

Зрелость пришла к поэту необычайно быстро. Стихи, опубликованные в следующем, 1928 году на страницах омской газеты и в журнале «Сибирские огни», обратили на себя внимание сибирской литературной общественности. Н. Анов вспоминал о первой встрече Павла Васильева с «сибогневцами»: «Он читал стихи. Читал великолепно. Стихи были сочные, самобытные, властность и убеждённость в своей правоте поражали в них.

- Кто это?..

- Васильев. Павел как будто. Откуда-то из Казахстана.

- Николай Иванович, Васильева надо пригласить к нам. Стихи какие!..

Владимир Яковлевич Зазубрин, главный редактор «Сибирских огней», развёл руками. Он умел безошибочно открывать таланты. И открыв, не упускал из виду».

Между тем некоторые из стихов П. Васильева той поры оставались долгое время неизвестными широкому читателю. Так, «Песня об убитом», напечатанная в январе 1928 года в Омске, вошла лишь в сборник стихов поэта конца 1960-х  годов, хотя стихотворение это открывает в творчестве Васильева тему революции и гражданской войны, в нём в яркой образной форме выражено восхищение поэта стойкостью и бесстрашием старой гвардии революционеров:

Овраг глубок,

         зарос зелёным талом,

Ручей во мху шипучий,

                            как вино…

Он подошёл,

         спокойный и усталый,

И прислонился

         к тополю спиной.

И вот теперь

         в моей стране далёкой,

Где синим вечером

         осой звенит июль,

Хранит под сердцем

         тополь одинокий

Свинец давно уже

         остывших пуль.

И в час, когда

    с любимою встречались,

В последний час

         под лунною листвой

Я ей шепнул

         в узор широкой шали,

Я ей шепнул:

         «Любимая, постой!».

Мне нежных слов

         сейчас не говори ты,

Сейчас, когда пристойней

помолчать.

Ты слышишь –

тополь песню об убитом

Поёт листвой

под тихий звон ручья?

(«Рабочий путь», 1928, 1 января).

 

И как же сильно, по-васильевски выразительно, звучит каждая строка этого стихотворения! Много слов сказано об яркой эмоциональности, об острой сюжетности стихов П. Васильева. Правда, слова эти говорятся обычно о более поздних стихах поэта, однако и это стихотворение, созданное в самом начале творческого пути поэта, достойно пера мастера. Ещё одно обстоятельство нельзя не подчеркнуть: некоторые исследователи склонны с излишней категоричностью утверждать, что яркая и сочная образность свойственна стихам Васильева о прошлом, равноценных красок для дня сегодняшнего поэт-де не нашёл. Только что приведённые строки из стихотворения «Песня об убитом» заставляют в значительной степени смягчить это категорическое утверждение.

Взаимопроникновение эпического и лирического начал – эта характерная особенность поэтического творчества П. Васильева сказалась уже в первых его печатных выступлениях. В самом деле, разве можно представить себе «Песню об убитом» без лирического образа любимой, и в то же время этот поэтический образ перестаёт жить, если мы попытаемся отделить его от тополя одинокого, который под сердцем хранит «свинец давно остывших пуль».

Чувствовал это, по-видимому, и сам Васильев, ибо уже в самом начале творческого пути он обращается и к крупным эпическим жанрам, в частности, к поэме. На одном из вечеров Омской ассоциации пролетарских писателей в 1928  году П. Васильев читал поэму «Прииртышье». В газетной заметке об этом литературном вечере говорилось: «Стихи Васильева, чрезвычайно экспрессивные, остросюжетные  и мелодичные, в мастерском чтении автора оставили у слушателей прекрасное впечатление. Совершенно исключительный успех имела поэма «Прииртышье» о прииртышском казачестве, написанная в форме «казачьих запевок». В выступлениях критиков было отмечено, что «Прииртышье» может считаться крупнейшим явлением в сибирской поэзии за настоящий литературный год».

Это не было преувеличением провинциальной критики. Отрывки из поэмы вскоре были опубликованы в журнале «Сибирские огни» под названием «Прииртышские станицы», ставшие позднее  двенадцатой главой поэмы «Песни о гибели казачьего войска». Поэзия П. Васильева очень скоро стала заметным явлением советской литературы.

Позднее, став известным поэтом, Васильев часто бывал в своём родном городе. Однако творчество его порою оценивалось в омской печати явно тенденциозно: стихи его в одном фельетоне классифицировались как «помесь бездари с кулацко-богемской идеологией».

«Забелин-Васильев были и есть примазавшиеся к советской литературе, - утверждал далее автор фельетона. – Мы самым серьёзнейшим образом предупреждаем молодёжь держаться подальше от этих пылепускателей в поэзии…». Весьма сдержанно, настороженно была встречена в Омске даже близкими Васильеву людьми одна из лучших его поэм - «Соляной бунт»: «Читая страницу за страницей этой яркой поэмы, - писал Ян Озолин на страницах «Рабочего пути», - можно проследить, что перестройка даётся поэту с большим трудом. Путаются в ногах остатки влияния кулацкого поэта Клюева и собственного старого творчества». («Рабочий путь», 1934, 26 июля).

Между тем из-под пера поэта выходили полные лирической взволнованности стихи о родном городе, с которым связаны были лучшие воспоминания о веселье, радости любви:

Так мы идём с тобой

и балагурим.

Любимая! Легка твоя рука!

С покатых крыш церквей,

казарм и тюрем

Слетают голуби и облака.

Они теперь шумят

над каждым домом.

И воздух весь черёмухой

                     пропах.

Вновь старый Омск нам

кажется знакомым,

Как старый друг,

оставленный в степях.

(«Простор»,1964, № 1).

 

Последний приезд П. Васильева в Омск  относится к 1936 году. Горячо волнуют поэта в этот раз события в Испании: «Павел возбуждён, утром бегает за газетами, часто включает радио: в Испании вспыхнул мятеж против республиканского правительства. Быстро становится ясным: испанских фашистов активно поддерживают фашистские правительства Германии и Италии. Молодые волки гитлеровских люфтваффе бомбят испанские города. Нет сомнений: Испания – пролог к кровавой драме, подготавливаемой фашизмом.

- Скоро мы будем бить морду Гитлеру, - говорит отцу Павел, и лицо его становится жёстким:

- Лично я буду это делать с великим удовольствием».
(П. Косенко, «Повесть о Павле Васильеве», «Простор», 1967, № 1).

Здесь же, в далёком от Мадрида Омске, родились горячие строки стихотворения П. Васильева «Испания, живи!»:

…В сыновье сердце

Пепел бьёт Клааса.

Великим освещается огнём.

Свобода раньше

Фландрией звалася,

Испанией

Теперь её зовём.

И пусть грознее

В зареве бессонном,

Под посвист смерти,

Злой и ледяной,

Наперекор

Наёмным легионам

Знамёна гезов

Реют над землёй.

Весь мир следит

За схваткой небывалой,

Мы зорко смотрим

В сторону твою:

Свободы стяг,

Несокрушимый, алый

И черви свастик

Встретились в бою!..

Стихотворение «Испания, живи!» полностью впервые было опубликовано в городе, где оно было написано, – в Омске. Журналисты, готовившие специальную страницу, посвящённую творчеству П. Васильева, писали в газете «Молодой сибиряк»: «Мы во многом виноваты перед ним, поэтом редкого по самобытности таланта, оставившим людям стихи прямо-таки бешеной ярости, потрясающего чувства жизни. До сих пор не изучено его литературное наследие, до сих пор не имеем мы ни одной книги о поэте, имя которого стоит в одном ряду с именами С. Есенина, Д. Кедрина, не изучена его биография…» («Молодой сибиряк», 1962, 18 июля).

Теперь с удовлетворением можно сказать, что за прошедшие с того момента годы сделано немало в изучении жизни и творчества замечательного поэта, нашего земляка. Появились и книги о Павле Васильеве. Приятно заметить, что одна из первых написана омичом, живущим ныне в Алма-Ате, - литературным критиком Павлом Петровичем Косенко, который рассказывал о своей работе: «Я написал эту небольшую по объему книгу в несколько месяцев, а работал над ней восемь лет. Она родилась из горячей любви к творчеству замечательного советского поэта, которого я с гордостью считаю своим двойным земляком – и по Омску, где я родился и учился, и по Казахстану, где я работаю сейчас… Ныне творчество Павла Васильева любимо самым широким кругом читателей. Если моя повесть сможет полнее раскрыть перед нами человеческий и творческий облик большого русского поэта, я буду считать свою задачу выполненной». (Рукопись П. Косенко хранится на Омском радио).

Полагаю, что автору первой художественной биографии Павла Васильева удалось справиться с трудной и ответственной задачей – познакомить читателя с жизнью и стихами поэта, помочь понять их.

Трудно удержаться ещё от одной довольно большой выписки из воспоминаний о Павле Васильеве. Строки эти принадлежат Галине Серебряковой, хорошо знавшей П. Васильева. Речь идёт об отношении к многоцветной и эпически сильной поэзии Васильева
В. Куйбышева, который, как известно, также жил одно время в Омске: «Куйбышев, дружески положив руку на плечо Васильева, попросил его прочесть стихи. Особенностью поэта было то, что он всегда читал их, не заставляя себя упрашивать. И в этот раз он тотчас же начал несколько суховатым голосом свою песню < … >.

Я взглянула на Куйбышева. Стихи его захватили как самая лучшая музыка. Васильев прочёл не одно своё произведение и по просьбе Валериана Владимировича закончил «Повествованием о реке Кульдже»:

Мы никогда не состаримся,

 никогда,

Мы молоды, как один.

О, как весела, молода вода,

Толпящаяся у плотин!

Мы никогда не состаримся,

 никогда –

Мы молоды до седин.

Над этой страной,

Над зарёю встань

И взглядом пересеки

Песчаный шёлк –

дорогую ткань.

Сколько веков седел

Тянь-Шань,

И сколько веков пески?

- Хорошо! Лучше не напишешь! – тихо, с чувством сказал Валериан Владимирович, когда Васильев смолк. – Вот она, подлинно эпическая сила. Очень хорошо…».

Эдмунд ШИК.