Звезда Прииртышья

 

 

Ольга ГРИГОРЬЕВА

«У августа повадки лисьи…»

У августа повадки лисьи,
Не верьте в августовский зной.
Кленовые сухие листья
Сметают дворники метлой.

Дарами щедрыми своими
Он осыпает сад и лес,
От мысли отвлекая ими,
Что лету красному – конец.

Но всё ж – оставим сожаленья,
Ведь и хотел-то он – всего! –
Чтоб мы успели до Успенья
Налюбоваться на него.

Нулевые

Времена пришли иные:
Верь. Не бойся. Не проси.
Проскочили нулевые,
Как на счётчике такси.
И десятые промчатся,
И двадцатые придут…
Может, это было счастье –
В нулевых, сейчас, вот тут.
Выбирать. По свету ездить.
Быть – каким ты можешь быть.
Говорить в лицо без лести
То, что должен говорить.
Мир наш катится к закату,
И в субстанциях иных
Будем мы, возможно, рады,
Что пожили в нулевых.

В Павлодаре

Сыну Данилу

Мы любим не город,

а то, что в нём было.

И, может быть, то, что могло ещё быть:
Встречалось, рождалось, болело,

искрило –

И нас вдохновляло всё это любить.
Мы любим не город. Бездушные зданья
Не радуют глаз, как река или лес.
Мы любим ушедшее, воспоминанья,
Кусочек судьбы, заблудившейся здесь.
И всё же – люблю этот город иртышский,
Вобравший дыханье великой реки,
До боли знакомый, до нежности близкий,
Родной, как морщинки любимой руки.
Мне ведома каждая радость и ранка,
Как в детских глазах, растворяешься в нём…
Опять назначаю свиданье «у танка»,
Опять у фонтанов гуляем вдвоём.
И снова, встречая друзей и знакомых,
Найдёшь для бесед сто вопросов и тем…
Вздохнёшь, улыбаясь: «Ну, вот я и дома!».
А к дому любовь не сравнится ни с чем.

Белый ангел

Э. Калашниковой

Интересно, что б сказала нынче Ванга,
Ждать чего от жутких прелестей прогресса?..
Прилетел по Интернету белый ангел,
Белый ангел со старинных русских фресок.

Лишь вчера его увидела подруга,
А сегодня – вот, любуйся, на экране! –
Херувимчик над оконным полукругом
В Ново-Талицком Никольском старом храме.

Отодвину надоевшие бумажки…
Вот за это чудо, встречу эту
И за ангельские лёгкие кудряшки,
Может, многое простится Интернету…

В степи

Да что вы гордитесь своими майлами,

гуглами,

Как будто в жизни важней ничего нет!

А в степи понимаешь, что Земля

действительно круглая,

И есть места, где не знают про Интернет.

Здесь только трава и небо. Зелёно-синее.
И линия горизонта выпукло-далека.
И всё равно – здесь Казахстан, Россия ли,
Границ не знают ветры и облака.

И все эти майлы и гуглы, и даже рамблеры,
И прочие достижения всей сети
Смешны старику, что сгребает солому

граблями

И, кажется, счастлив в бескрайней своей

степи.

Жимолость

В жимолости что-то от жалости.
А ещё, пожалуй, от милости.
А ещё немного от жадности –
Всю никак не собрать, не вынести.

С листьев капли тёплые капали…
Жаль, нельзя продлить настоящее.
В этой сине-матовой капсуле –
Терпкое, хмельное, манящее.

Облака стоят, словно пагоды.
Заросли редеют, кончаются.
Оттого ли губы не к ягоде,
А к моим губам приближаются?

***

За этот ад,
За этот бред
Пошли мне сад
На старость лет.

М. Цветаева.

…И Он послал – не сад, сосновый бор,
Где сосны неумолчные шумели
О вечной, тёмной, тёплой колыбели,
И был не страшен этот разговор.
Лишь потому, что всё перенеся,
Прочувствовав и время, и пространство,
Я поняла, что всё-таки нельзя
На эту землю дважды возвращаться.
И, лёжа между сосен в гамаке,
В раю июльском, чуть не настоящем,
Отправиться готова налегке
Вослед за лёгким облаком летящим…
Вослед Марине, Бродскому вослед
Горячий ветер памяти уносит.
Забыть, как сон, земные ад и бред.
И помнить только запах этих сосен.

Из цикла «ЦВЕТАЕВОЙ»

Памяти Георгия Эфрона

Мальчиков нужно баловать, –
им, может быть, на войну придётся…

М. Цветаева.

Мальчикам – на войну идти.
Девочкам – матерями стать.
Надо в объятия их сгрести,
Надо их баловать, баловать!

Даже Поэту спасти невмочь
Судьбы детей, за них не прожить…
И в Туруханске мается дочь.
Сын в белорусской земле лежит.

Нежьте, голубьте, балуйте их,
Ведь неизбежна пора разлук.
Может быть, самый счастливый миг –
Мамина нежность, касанье рук…

Зима 1940-го

Места найдётся всем,
Только не мне, не мне
В этой большой стране –
Милой моей Москве.
Ей отдавали всё –
Книги, дома, музей…
Страшный холодный сон,
И не найти друзей.
«Странноприимный дом…»
Но не сюда придут,
Чтоб отыскать потом,
Где я нашла приют.

Если бы не война

Если бы не война,
Если бы не война.
Может, жила б она,
Внуков бы дождалась…
Но – пароход отплыл.
Но – не хватило сил.
Музыка не спасла.
Петля не расплелась.

Если бы не война…
Сын бы остался жив,
Столько бы сотворил,
Столько бы написал.
Ах, как талантлив был,
Молод, умён, красив!
Не сберегла страна.
Не пощадил металл.

Знаю, река времён
Не потечёт вспять.
Вечен Марины сон.
Только в стихах она.
Но всё летит, летит
По-над Россией стон:
“Если бы не война,
Если бы не война…”

Сосны

А Болшевские сосны
Ещё держали небо.
Елабужские сосны
Не смогут удержать…
А там ещё хватало
Терпения и хлеба,
Хотя уже хотелось –
Взлететь, уйти, сбежать…
Ещё гамак качался,
Оставленный меж сосен,
И в доме создавался
Убогий, но уют.
Но страшным хитрым зверем
Подкрадывалась осень.
И рано утром Алю
По тропке уведут.
…Я, запрокинув голову,
Стою под колким снегом
На глинистой
Кладбищенской
Елабужской земле.
Стволы – прямые линии –
Связали землю с небом.
Цветаевские – длинные –
Любимые тире.

 

 

(Вместо рецензии на новую книгу Сергея Горбунова)

    Широкое отражение жизненных процессов предполагает внимание не только к глобальным событиям. Подчас составным элементом стиля того или иного писателя являются не только определённые художественные приёмы, но и состояние его души, требующей в малом видеть великое. Короче говоря, о чём пишет писатель, таков он и есть.

    Хотите знать, кто такой Сергей Горбунов? Начните читать его новую книгу «Жизнь продолжается» (Павлодар, 2010 г.) со второй её части, которую он назвал словами киплингского Маугли «Мы – одной крови», и сквозь толщу его различных служебных информаций, заметок и статей перед вами раскроется нежная, чуткая душа человека и писателя. Нет, я ничуть не умаляю первую часть его книги… Но читая вторую часть, посвящённую нашим «меньшим братьям», вы научитесь не рабскому, а возвышенному смирению перед законами природы. Хочу доказать свою мысль на примере всего лишь одного рассказа – «Долгое лето».

    Констатирую: во всей мировой литературе, в том числе у писателей-анималистов, мне не приходилось читать ничего подобного. Это – рассказ о Мухе. Не о сказочной Мухе-цокотухе, а о реальной Мухе, воспринимаемой нами как надоедливое жужжащее существо, от которого в лучшем случае отмахиваемся, а чаще всего просто прихлопываем, то есть лишаем жизни. У Горбунова совсем иное. У него – другой ракурс и другой цвет. Обратим внимание на начало рассказа:

    «Звук заработавшего мотора машины вывел муху из оцепенения. Она недовольно повертела головой, затем протёрла передними лапками глаза, а присосками остальных четырёх – крепче прижалась к нижней части панели приборов, чтобы не упасть. Сюда, поближе к двигателю, муху загнали осенние заморозки, которые с каждым днём всё сильней студили воздух и землю».

    Не сомневаюсь, что найдутся читатели, которые снисходительно улыбнутся подобной детализации «чувств» банального насекомого, да ещё – и поиронизируют над неуместным лирическим пафосом автора. Дескать, смешно… Но давайте проследим дальше за приключениями горбуновской Мухи. И не просто проследим, а попробуем (как это делают музыканты) определить лад на основе услышанной терции, большой или малой. Вслушаемся в подспудную музыку рассказа.

    Муха по-своему всё чувствует и понимает. Шофёр машины, куда она пристроилась, вечно спешит. Он даже ест быстро, роняя крошки. И для Мухи это – великая радость, потому что появилась возможность что-то подбирать для своего прокорма. Насыщаясь и оставаясь в одиночестве, когда хозяин ставил автомобиль под навес и уходил, Муха предавалась воспоминаниям о прошедшем лете…

    Муха? Предавалась воспоминаниям? Да это кому автор сказку рассказывает? Представьте себе, что нам, нам с вами, дорогие взрослые читатели. Но не сказку, а правдивую историю. А вы уж поступайте по своему усмотрению: хотите – верьте, хотите – нет.

    Воспоминания Мухи тянутся вовсе не как голубая ленточка. Они у неё начинаются с урагана, налетевшего на город. Хотя Муха успела спрятаться под картонкой на мусорной свалке, это ей не помогло. Ураган взметнул картон вместе с ней, затем струи воздуха оторвали её от прибежища и забросили за город, в какую-то смородиновую кущу. После чего Муха впала в беспамятство и очнулась лишь от водяной пыли после грозы.

    Ей Богу, не хочется анализировать, так сказать, «писательское ремесло». У Горбунова это описано гораздо подробней и ярче, чем я пересказал. Скажу лишь, что таким способом обычно описывают великие человеческие испытания или отдельную личность, отягощённую жизненными бурями. А тут – Муха, не достойная элементарного сочувствия и тем более писательского панегирика. Но не будем спешить с выводами. Посмотрим, что будет дальше.

    А дальше Муха познала все прелести дачного садоводства, где наслаждалась запахами ароматных цветов и соками переспелых ягод. К тому же, подобно юркому воришке, она умудрялась тайком проникать в дачные домики, воспользовавшись отсутствием хозяев, которые работали в саду. И тем самым разнообразила своё меню.

     Вы чувствуете, как действия Мухи выходят из диапазона привычного шаблона, хотя, с формaльной точки зрения, здесь нет ничего необычного? Так почему же разрушается шаблон при описании обычных действий насекомого? Да потому что эти действия описаны не в структурном ракурсе, а в идеологическом. Да, в идеологическом. Судите сами: на небольшом пространстве рассказа писатель капля за каплей «вдалбливает» в читателя поэтическую мысль, что все мы – одной крови: и люди, и животные, и насекомые. Нужно уметь оставаться в тени, радуясь проявлению жизни в каждом земном существе, нужно учиться подавлять в себе злобный дух истребления по отношению ко всему двигающемуся, плавающему, летающему… Нужно уметь вовремя остановиться!

    Но Сергей Горбунов не забывает напомнить, что в животном и птичьем мире царят такие же законы, как и у людей. Всё сводится к проблеме выживания. И Муха может погибнуть не только от человека, но, скажем, и от коварного паука, умело раскрывающего свои сети, чтобы не упустить добычу. Проницательный же читатель сразу поймёт, что здесь идёт речь о честной охоте. А когда умного и вечно голодного волка преследуют автомашины, вертолёты и другие новейшие виды технических изобретений – это уже открытый вызов всем моральным человеческим принципам.

…А как же наша Муха? Блаженное лето подошло к концу. И писатель не скупится на описание смутных чувств незадачливого насекомого:

    «А тут и северный ветер всё чаще и чаще стал пролетать над дачами, срывая с деревьев и кустов жёлтые и багряные листья. В эти дни муха пряталась где-нибудь в укромном месте, куда не залетал ветер, и начинала грустить. И такое уныние у неё было всё чаще и чаще, ей не хотелось расставаться с уходящим летом. Она даже собиралась лететь вслед за ним, но не знала, в какую сторону и далеко ли это. Одна из её попыток такого перелёта и закончилась тем, что муха оказалась в салоне автомобиля, где нашла то, что искала: тепло и еду».

     Волей воображения создав духовный мир насекомого, С. Горбунов на последней странице с известным нарастанием стремится укрепить свою позицию. Его Муха не просто пригрелась в автомобильном салоне, но и попыталась сосчитать, сколько дней она катается по различным маршрутам. Как известно, в теории литературы подобный приём именуется олицетворением. На протяжении всего рассказа писатель пользуется приёмом, позволяющим переносить человеческие свойства на «детей природы». Я верю в правдивость подобного изображения действительности, потому что художественная правда для меня важнее правды фактической. А раз так – значит, приходится гораздо меньше верить тому, что водитель не убил или не прогнал Муху, а, наоборот, поощрял её и даже ласково разговаривал с ней. Такого, по-моему, никогда не бывает – даже в виде исключения. Но всеми силами я пытаюсь заставить себя поверить и в это! Почему? Прежде чем ответить на данный вопрос, хочу процитировать концовку горбуновского рассказа:

    «Разомлевшая от тепла и укачанная неровным движением автомобиля, муха задремала. Она не услышала, как хозяин приехал на стоянку и поставил машину под навес. Как, выйдя из машины и открыв дверцу, присел на корточки, высматривая её, а не увидев, с досадой закрыл машину и ушёл домой. Муха спала, не зная, что зимой мужчина не ездит на своей машине. На стоянку он теперь придёт в апреле, когда растает снег».

    А теперь вспомним концовку известной повести Гавриила Троепольского «Белый Бим Чёрное ухо». Там изображены «гуманные» собаколовы, которые, поддавшись провокации злой и коварной женщины, погубили доброго и самоотверженного пса. Один из собаколовов, осознав свою вину и глубоко раскаявшись, решил навсегда покончить со своей «профессией»… Вы, читатель, видели таких интеллектуальных собаколовов? Думаю, что нет, потому что знаете, из каких личностей они формируются. Да и Троепольский это отлично знал. Почему же он придумал такой финал?

    Писательское воображение зиждется на свободе слова. А свобода слова вовсе не значит болтать всё что угодно под предлогом «резать в глаза правду-матку». Не для этого шесть веков назад Гутенберг изобрёл свой первый печатный станок. Свобода писательского слова предполагает высшую цель: постоянно воспитывать читателя в духе общечеловеческих идеалов. Если эти идеалы потускнели или улетучились из реальной действительности, то их необходимо во что бы то ни стало возродить в художественной литературе – иначе не избежать деградации в нравственной и культурной жизни общества. Во второй библейской «Книге царств» мы можем найти такое горькое признание: «Камни их сохранили величие, люди – нет». А возродить величие человеческого духа в литературе можно лишь путём создания идеализированных образов, которые служили бы нравственным ориентиром для нас всех. Вот почему я поверил в «гуманных» собаколовов Троепольского, которые работают не во имя инструкций по выполнению плана, а во имя санитарной защиты людей и… собак. Да, и собак. Потому что наши «меньшие братья» тоже нуждаются в защите от своих агрессивных или заразных сородичей.

    И я верю горбуновскому шофёру, ищущему пропавшую Муху, к которой он привык и с которой ему жаль расстаться. И уже не как профессиональный филолог, знающий, как «испекаются» различные сюжеты, а как рядовой (может быть, наивный) читатель я очень хочу, чтобы Муха не погибла, а благополучно проснулась бы после зимней спячки. И весной, к великой радости шофёра, снова отправилась бы с ним в путешествие по разным маршрутам…

Н. ШАФЕР.

 

 

(Анастасия Цветаева: новые книги)

Стихи – свидетельства

В то, что придёт время её прозы и её стихов, Анастасия Ивановна Цветаева верила в самые тяжёлые годы. В стихотворении, написанном в 1943 году в лагере на Дальнем Востоке, она надеется, что потомки «из мрака тела» захотят «в дух, где тихо и светло», напиться «бессмертия живой воды»…

Её главную книгу – «Воспоминания» читали многие, более того, у многих павлодарцев-старожилов она хранится с дарственной надписью самой Анастасии Ивановны, которая жила в нашем городе в 60-70-е годы прошлого века. А вот стихи младшей Цветаевой известны не многим. Конечно, они меркнут перед поэтическим гением старшей сестры – Марины, но и сами по себе являются несомненным фактом русской поэзии, и прежде всего – так называемой поэзии «лагерной», как ни ужасно это словосочетание. Но такова была жизнь, таковы были реалии двадцатого века и жизненный путь автора, что большую часть стихов написала она в тюрьмах, на этапах, пересылках и в лагерях…

При жизни Анастасия Ивановна увидела маленький сборничек своих стихов, который издала в серии книг поэтов-узников ГУЛАГа соучредитель и редактор Московского историко-литературного общества «Возвращение» Заяра Весёлая, дочь погибшего в лагерях поэта Артема Весёлого (к её имени мы ещё вернёмся). И вот в прошлом году к 115-летнему юбилею Анастасии Ивановны Цветаевой в городе Елабуге (Татарстан), который превратился сейчас из проклинаемого места гибели М.И. Цветаевой в центр цветаеведения, в городе, где свято хранится память о поэте, проводятся научные конференции, работает Цветаевский музей, – в этом городе были выпущены две книги Анастасии Цветаевой: её роман «Amor» и книга стихотворений, которая называется «Мой единственный сборник». Издатель – Елабужский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник сделал прекрасный подарок всем почитателям и ценителям творчества талантливой семьи Цветаевых.

В предисловии «О моих стихах», написанном А.И. Цветаевой на 97-м году жизни (то есть в 1991 году), она рассказывает, что начала писать стихи вначале на английском языке (она им владела в совершенстве, преподавала), потом «незаметно и радостно» перешла на русский и писала стихи до 1943 года, до того времени, когда в лагере узнала о гибели Марины. В 1974 году в Коктебеле она написала стихотворение «Мне 80 лет». Сочинила потом Анастасия Ивановна и «Мне 90 лет», но, увы, не записала… «Самое любопытное то, – пишет она, – что в моих стихах – никакого сходства с Мариной. Марина – гений, я – просто талантливый человек, каких много».

Да, её стихи – прежде всего свидетельства времени.

…Как странно начинать писать

стихи,

Которым, может, век

не прозвучать…

Так будьте же, слова мои, тихи,

На вас тюремная лежит печать.

Так начинается «Сюита оконная», одна из «сюит», рисующих тюремный ад, тюремный быт:

Да, это Дантов ад. Тела, тела…

Поют и ссорятся, едят и пьют.

Какому испытанью предала

Меня судьба…

Но больше всего поражает мужество автора, умение Анастасии Ивановны в любых обстоятельствах видеть прекрасное, ценить жизнь во всех её проявлениях. В «Сюите тюремной», описывая убогие «милости тюрьмы», в том числе прогулку, она забывает о страданиях и неволе и отрицает само слово «тюрьма», увидев кутерьму «сребристых пташек». Нет, невозможно остановить жизнь, запереть, уничтожить!

В «Сюите ночной» о многом говорит эпиграф: «В камере на 40 мест 170 заключенных женщин». Не без юмора описывая этот «тюремный храм», автор называет то, что ей помогает выжить, – молитвы: «Химерою и я в своём углу, молитвы / Бескрылые творю…». И ещё одна сюита – новогодняя, в которой – просто афористичное определение заключенных, ни в чём не повинных матерей, жен, дочерей: «Мы, что женщинами русскими звались…»

И снова жизнеутверждающие строки:

Но это всё пройдёт! Так сказано

на славном

Кольце еврейского и мудрого царя,

Всё станет смутным сном,

дремотным дымом давним…

Во многих стихах Анастасия Ивановна описывает тех, с кем довелось встретиться и подружиться в этом аду, многим посвящает стихотворения – Раисе Мамаевой («Портрет»), Ирине Галачьянц («Северная Кармен»), Алевтине Голатовской («Молва о Вас шла тундрой и тайгою…»). Их имена остались в истории благодаря этим стихам…

Но тюрьма – лишь временное пристанище. «Скольким – скоро, скоро/ На этап…». И это описывает Цветаева. Вначале – поезд:

Я спать не буду в эту ночь. Байкал

Навстречу мне несётся. Эти реки –

Иртыш, и Ангара, и Енисей, –

Что некогда по карте мы учили,

Мне собеседниками будут

ночью сей…

Анастасия Ивановна еще не могла представить, что через десятилетия, после лагерей и ссылки в деревне Пихтовка Новосибирской области она поселится на берегу Иртыша, в Павлодаре, в семье сына, который жил на улице Карла Маркса; что будет ходить за водой на Иртыш, гулять с внучками по берегу… Но пока – поезд на восток. А потом и пеший этап:

В снеговых заносах,

в каторжном буране

Спотыкается этап. Пощады нет…

Заканчивается это стихотворение «Буран» следующими строчками:

Жизни жабры дышут только снами,

Я во сне этапный вижу день!

Наверное, только так можно было спастись – представляя, что действительность – это дурной сон, после которого наступит счастливое пробуждение. Образ сна вновь и вновь возникает в стихах А. Цветаевой, у неё есть стихотворение, которое так и называется – «Сон». Замечательное сравнение нашёл автор:

Средь смутных дней,

бегущих торопливо,

В бескрайней спешке, без конца,

без дна

Я, как от пряника медового,

счастливо

Откусываю полкусочка сна…

Как отмечает автор комментариев – биограф А.И. Цветаевой Станислав Айдинян, это стихотворение Анастасии Ивановны автобиографично, как и большинство её произведений. Написано оно было, когда она «тосковала по сну», его катастрофически не хватало: преподавание, переводы, домашние заботы, воспитание сына… Но особенно «актуально» оно стало в тюрьме, где заключённым, чтобы их морально сломить, не давали спать. Сон – как медовый пряник… Сколько таких неожиданных и точных сравнений, стихотворных афоризмов разбросано по стихам Анастасии Цветаевой!

… А грозной власти снов

И памяти – не будет ни конца,

ни краю…

Или такие чеканные строки:

Благословенна земная быль,

Работа, и пот, и труд,

А идеи, теории – прах и пыль!

Как тени, они пройдут.

У А. Цветаевой не много стихов о любви, в основном, все они – из романа «Amor», или из тех стихотворений, что писались для романа, но в него не вошли. Да, таких стихов не много, но в них – вся гамма чувства, от его зарождения, почти неощутимого предчувствия любви – до конца, до неизбежной разлуки. Как определяет поэт это невесомое, необъяснимое, сказочное состояние – любовь – в одноименном стихотворении? Как то, чему еще названья нет:

Живи свой век и весь свой век

учись.

Как изумительно не знать сему

­названья –

Быть может, у ручья лесного лани

Так вечер слушают…

А вот апогей любви:

Когда вы смеётесь, вся жизнь

наполняется светом,

И мне невозможно понять, как

другие не видят его… («Смех»).

А вот молитва о любимом из стихотворения «Ревность», оно из тех, что писались для романа, но в него не вошли. Главная героиня – Ника не столько ревнует своего любимого, сколько ревностно заботится о нём.

Простираются руки

в бессильной мольбе

О твоей на чужбине судьбе,

О здоровье тебе и о счастье тебе,

О тебе, о тебе, о тебе…

Есть в стихах и чеканная формулировка конца любви:

А когда покончено с любовью,

Наступает новая беда:

Прозорливость

матерински-вдовья,

Проницательность

уже колдовья,

Прорицания

пифийские года…

Я привожу так много цитат из стихотворений А.И. Цветаевой вполне сознательно. Книга «Мой единственный сборник» вышла тиражом в 1000 экземпляров. На всё постсоветское пространство это, конечно, капля в море, а так хочется, чтобы представление о поэзии младшей Цветаевой имело как можно больше читателей!

Что любила она в жизни? «Настольной лампы свет, / Уют и празднество распахнутой тетради…» Пишущий может оценить точность ощущения: уют и празднество. Тетрадь открыта, ждёт первых строк, это праздник души, он сейчас начнётся… Увы, как мало досталось ей этого праздника, этого уюта. Приходилось писать в уме, «в воздух», и многие строки пропали, забылись. Но – неистребимое Цветаевское упрямство:

…В вечность пресветлую все

мы уйдём,

Тонут все тюрьмы в ней –

Вечно цветёт наш разрушенный дом

Конусом жёлтых огней!

Это из стихотворения А. Цветаевой «Ёлка», его очень любил Борис Пастернак, оно и посвящено ему.

Хотя Анастасия Ивановна пишет, что в её стихах нет «никакого сходства с Мариной», тем не менее в их стихо­творениях есть общие темы и мотивы, чего, наверное, и не могло не быть. Если в «магнитное поле» поэзии Марины Цветаевой попадают и совершенно далёкие от неё люди, то что говорить о родной сестре! Все отмечали их особое «психофизическое сходство». Взять стихи Анастасии Ивановны о снах. Тема в общем-то не редкая, но она могла помнить и стихи старшей сестры – «Сон», два стихотворения, написанные в 1924 году. Тем более по стилистике они так подходили к теперешней жизни Анастасии Ивановны: «…Зорко – как следователь по камере/ Сердца – расхаживает Морфей». А ещё Марина писала в «Повести о Сонечке»: «Мой любимый вид общения – потусторонний: сон: видеть во сне»…

В стихотворении «Натюрморт» младшая сестра пишет: «Пройдут года. Из хладного их пепла / Мой Фениксом восстанет жаркий стих…». У Марины Ивановны: «Птица-Феникс – я, только в огне пою!». И полынь, и лебединый стан, и стихи, посвященные бабушке-польке, и Маринина «безмерность в мире мер» (у А. Цветаевой – «Как прекрасно быть всего лишь тенью/ В сей палате меры и весов!»). Совпадений немало, но это вовсе не говорит о подражании или плагиате, а говорит как раз о родстве душ – при всей разности судеб… А кое-где – просто общие воспоминания детства. К примеру, легенда о Крысолове легла в основу одноименной поэмы Марины Цветаевой, написанной в 1925-26 годах. В стихотворении «Даль» Анастасия Ивановна пишет: «Детей уводит дудкой Крысолов…». Поэма сестры подсказала ей эту строчку? Возможно. А возможно, сама легенда, ведь она была известна сёстрам с детства. «Крысолова» Марина читала Анастасии, когда та заезжала к ней в Париж, после поездки к Максиму Горькому в Италию. Это был 1927 год, последняя встреча сестёр. Больше при жизни они не свиделись.

Когда в июне 1939 года Марина Ивановна с сыном Муром (Георгием) приехала в Советский Союз, первым известием, которое её сразило, было сообщение о том, что её родная сестра Ася, Анастасия Ивановна Цветаева, арестована и находится в лагере.

 

«Ой, Пихтовка ты, Пихтовка…»

Что терпит он, народ

многострадальный,

За годом год, за веком век!

– так начинается стихотворение А. Цветаевой, в котором она даёт определение происходящему в те безумные годы: «лесоповал истории»… После дальневосточных лагерей она оказывается в ссылке – в деревне Пихтовка Новосибирской области. Анастасия Ивановна подробно описала этот период своей жизни в повести «Моя Сибирь». А вот что пишет об этой деревушке Заяра Весёлая (та самая, которая спустя много лет издаст первый сборничек стихотворений А.И. Цветаевой): «…Мы, идя в толпе ссыльных по Пихтовке, не успевали вертеть головой, обращая внимание друг друга на вывески: «Почта», «Магазин», «Чайная», «Аптека», «Райздрав», «Районо», «Библиотека», «Клуб». На клубе – киноафиша: сегодня – «Сестра его дворецкого», завтра «Сердца четырёх»…» Заяру и её спутников эти вывески приятно удивили, так как до этого они ночевали в деревне Орловка, где не было ни электричества, ни клуба, ни магазина… А жизнь в Пихтовке в первое время показалась сносной… Заяру Весёлую арестовали в 1949 году, когда она училась на втором курсе литфака Московского пединститута, – лишь за то, что была дочерью «врага народа». Двадцатилетней студентке довелось хлебнуть лиха: Лубянка, Бутырки, пересыльные тюрьмы, и вот – Пихтовка. Их этап в эту сибирскую глухомань был не первым и, увы, не последним.

«Некоторое время спустя в Пихтовке появилась Анастасия Ивановна Цветаева, – пишет в своей книге «7-35. Воспоминания о тюрьме и ссылке» З. Весёлая. – Слыхом не слыхав о Марине Цветаевой, я не проявила интереса к пожилой женщине, которую иногда встречала на улице: отрешённый взгляд за стёклами сильных очков, короткая седая прядь, выбившаяся из-под старого платка, длиннополое пальто перепоясано ремнём… Год спустя – уже в Казахстане – впервые от своих новых друзей услышу о Марине Ивановне, стану заучивать её стихи, читать их своим знакомым, задолго до возникшей моды умножая число её почитателей. Горько и запоздало пожалею, что упустила возможность познакомиться с Анастасией Ивановной».

Заяра отбывала последние годы ссылки в Казахстане, сначала приехала в Акчатау (туда была сослана её старшая сестра Гайра), потом переехала в Караганду, работала на фабрике, в столовой, в конторе. Тогда она ещё не знала, что после Пихтовки Анастасия Ивановна тоже окажется в Казахстане, в соседнем Павлодаре.

Описывая нелёгкую жизнь в Пихтовке, Заяра Артёмовна вспоминает частушку, услышанную от местных жителей:

Ой, Пихтовка ты, Пихтовка,

Где ты поселённая!

Нет ни девок, ни парней,

Одна тайга зелёная.

Разумеется, тут же переиначили: «Одна тоска зелёная…»

В книге З. Весёлой помещён рисунок Николая Билетова «Село Пихтовка». Вот так безрадостно выглядела зимой эта деревушка, в которой из последних сил боролась за жизнь А.И. Цветаева. Она была на грани отчаяния. От рокового шага её спас приезд снохи с дочерью Ритой и сыном Геной (Анастасия Ивановна звала внука Гелей). Геннадий Васильевич Зеленин живёт сейчас в Павлодаре, он непременный участник наших Цветаевских костров…

 

Ольга ГРИГОРЬЕВА.

    1993 год
    ноябрь

    Похоже, в очередной раз зашли в тупик переговоры России и Казахстана о рублёвой зоне нового типа. Казахстанская делегация чуть не уехала из Москвы, видя бесперспективность дальнейших дискуссий. Потом поговорили между собой два президента, и переговоры возобновились.

     * * *

    Проснулся утром – за окном буран. Настоящий. Жалко – часам к десяти уже утих. В городе жуткий гололёд.

Дороги песком никто не посыпает – у автобазы спецмашин нет бензина. Начальник этой «фирмы чистоты» В.М. Шиншиков, чей опыт центральные газеты рекламировали по всему Союзу, пришёл к нам в «ЗП», чтобы прокричать «караул!». Всё у них там разваливается, а из-за нехватки бензина мусор теперь будет вывозиться через день… Материал дадим, но толку-то?

    * * *

    Дописал материал о «сталинском вагоне». А.С. Саркыншаков ещё раз устроил мне экскурсию по нему. Абике показывал уникальный ведёрный самовар из благородного металла. Он крепился стационарно, не мог опрокинуться, а труба выходила наверх через крышу. Самовар – настоящее произведение искусства, ему больше ста лет, но ещё прочитывается по боку марка изготовления с «ятями». «Поставщик двора его Императорского Величества Николай Иванович Боташов».

     Уже почти склонил Аби Саркыншаковича к тому, что материал надо давать, но он всё ещё сомневается…

     * * *

     Из передачи по российскому ТВ – репортаж собственного корреспондента по Киргизии: «Остров демократии» (так иногда именуют суверенный Кыргызстан. – Ю.П.) вскоре может стать необитаемым – выезд из республики русскоязычного населения в последнее время приобретает характер массового бегства.

     * * *

     Спектакль «Россия - Казахстан - единая рублёвая зона» продолжается. Как это всегда случается, политические декларации – одно, а реалии жизни – другое. Как заявляют российские «младореформаторы», их страна не намерена больше иметь на шее «нахлебников», а посему готова дать Казахстану свои новые рубли лишь на условиях государственного долга. Для Казахстана это неприемлемо. Тогда вводите свою «промежуточную» валюту, выравнивайте её по курсу с рублём, приводите в соответствие законодательство - рекомендует российский вице-премьер
    А. Шохин…

    Чем всё закончится – неизвестно. Пока же Казахстану уготована роль «мусоросборщика» для старых российских рублей, которые стекаются к нам со всех концов бывшего СССР, добивая и без того дышащую на ладан экономику.

    * * *

    В городе по-прежнему сильный гололёд. Наверное, отчасти и он стал причиной гибели нашего бывшего замредактора Л.И. Устюжанинова. Его сбила машина на улице – и сразу насмерть.

    Я с Леонидом Ивановичем не работал, в последние годы по его просьбе несколько раз бывал у него дома - снабжал бумагой, авторучками. Близкими наши отношения не стали, но меня поражало его упорство: преодолевая свою физическую немощь, он каждый день писал, вставая ещё до рассвета. Писал главным образом историю своей жизни. Это была исступлённая, горячечная работа, вероятно, придававшая некий смысл его одинокой, не слишком устроенной жизни.

    Хоронить будем из редакции, берём часть расходов на себя.

     * * *

    В Туркменистане официально объявлено о введении национальной валюты – маната. Один манат стоит 500 российских рублей или полдоллара. Так что процесс и вправду пошёл…

 ** *

    День Великого Октября уже второй год не празднуем. И номер сделали обычный. Л. Гришина написала по моей просьбе заметку - считаю, хорошую… «Нынешнему поколению, точно так же, как 76 лет назад, безжалостно свергнувшему прошлых кумиров, нечем пока особенно гордиться. Разрушая, мы ещё не построили ничего такого, чему позавидовал бы весь остальной белый свет…».

    * * *

     Российский театр абсурда действует без остановки. Коллектив совхоза имени Ленина Тульской области выдвинул кандидатом в Совет Федерации своего председателя В. Стародубцева. И всё бы ничего, если не иметь в виду, что он находится в тюрьме – под следствием, как один из членов ГКЧП.

    * * *

    Идея «единой рублёвой зоны нового типа» лопнула как мыльный пузырь. Казахстанская делегация на переговорах, которые длятся уже не один месяц, уверяет: Россия вытолкнула другие республики из этой самой зоны. Кто-то употребил даже более сильное слово – выпнула. А российская сторона говорит: наши законодательства так разнятся теперь, что требуется время для их состыковки…

Казахстан собирается вводить собственную национальную валюту. Как скоро это произойдёт, никто не говорит, но как будто уже в этом году.

А пока что вышел указ Н.А. Назарбаева, ограничивающий хождение наличных денег. Установлен перечень товаров и услуг первой необходимости, за которые можно будет платить «наличкой», - продовольствие, лекарства, хозтовары повышенного спроса, коммунальные услуги, похороны… Вся остальная наличность зачисляется на специальные счета без права их дальнейшего использования. Речь идёт о «старых» российских рублях, обращение которых, по сути, замораживается.

* * *

Б.Н. Ельцин как будто ненароком обмолвился, что не намерен объявлять обещанных ранее досрочных президентских выборов (на июнь 1994 года) и останется на посту до истечения срока своих полномочий, то есть до 1996 года.

* * *

Володя Бугаев ездил на родину - в Алтайский край. Привёз снимок: на «условной» границе Казахстана и России – Кулундинского и Щербактинского районов прямо на автотрассе россияне установили бетонные «ворота» - основу будущего ангара, то ли пограничного, то ли таможенного… Рядом сиротливо притулился памятный знак в честь 250-летия добровольного присоединения Казахстана к России.

Словом, будут нам скоро «прозрачные границы», совсем недавно объявленные на весь мир Б.Н. Ельциным…

Ю. Поминов.

(Продолжение следует).

1993 год. Август

В Казахстане, как и в прошлом году, зреет хороший урожай. Побывавший в Акмоле Н.А. Назарбаев обсуждал с главами областных администраций, как лучше распорядиться хлебом, которого, по прикидкам, удастся собрать от 30 до 33 миллионов тонн. Часть его будет оставлена на собственные продовольственные нужды, около трёх миллионов тонн будет централизованно продано России (централизованно – чтобы не сбить цену), а оставшуюся часть хозяйства могут реализовать по собственному усмотрению.