…Когда жизнь в очередной раз становится мне не мила или загоняет в угол, меня неудержимо тянет домой, в наш бывший совхоз «Михайловский». Пишу «домой» – по привычке, ведь нет уже ни совхоза, ни нашего дома, построенного моими родителями в целинную пору… Нигде и никогда мне не бывало так хорошо, как здесь, особенно в теперь уже далёкие времена детства и юности…
Сколько их было, таких поездок – бегства от самого себя? Или к самому себе? Но помнится почему-то больше других одна…
…Был ясный, ветреный день зрелой осени. Накатанная просёлочная дорога мягко стелилась под колёсами машины. Радовали взор до боли знакомые картины родных мест; и понемногу уходила из сердца тревога.
Как же замечательно хорош в нашем краю бывает конец сентября – лучшая осенняя пора! И каких только красок не встретишь в эти дни в наших колках: берёзы ещё в нежной густой зелени, но уже и в прозрачном золоте листвы; стайки молодых осин, сгорающие в нервном багряном ознобе; редкие кусты шиповника, уже потерявшие листву, зато пламенеющие созревшими плодами… Сколько раз я видел эту милую сердцу картину; смотрел и не мог насмотреться – наверное, нет на земле ничего более прекрасного, чем осенний лес в эту пору.
Мы остановились на опушке знакомого колка, откуда уже видна была окраина нашего села… Я ходил по лесу и словно впитывал в себя его прохладную свежесть, пряные запахи опавшей листвы… В лесу было тихо, а наверху, в кронах, хозяйничал ветер, и, наверное, оттого на душе было и тревожно, и грустно. Я ходил по лесу, дарившему мне свою прощальную красоту, и душа моя успокаивалась…
Из леса я поехал на наше старое кладбище, где знакомых у меня теперь куда больше, чем в самом бывшем совхозе… Я ходил между затравяневших могил, вглядывался в выцветшие фотографии односельчан на скромных памятниках, читал с детства знакомые фамилии и вспоминал, вспоминал… Как мы в детстве закаляли волю – приходили в полночь к этому кладбищу и садились спиной к ограждавшему его штакетнику… И какие страшные картины нам при этом мерещились… Глупость, конечно, но ведь было…
Ещё вспоминал – как провожали в последний путь близких нам людей… Вот лишь несколько таких историй…
* * *
Шарубины жили через дорогу – прямо напротив нас. Сказать, что мы были соседями – еще ничего не сказать. Наша мать с тетей Верой были подруги не разлей вода. Такими они оставались всегда – и в радости, и в горе. Вместе мазали и белили оба наших дома, вместе ездили на велосипедах доить коров на пастбище, не пропуская при этом по весне сорочьих гнезд и привозя нам, детям, на потеху и в качестве лакомства серо-зеленые в крапинку сорочьи яйца… Вместе ходили в баню, выпивая затем на пару трехлитровый чайник чая… Они становились крестными у детей друг друга. А их на две семьи набиралось более десятка. Мы с Шарубиными-детьми летом и осенью обшаривали все окрестные колки в поисках ягод и грибов…
Когда, не дожив до пятидесяти лет, от заурядной язвы желудка умер отец Шарубиных, весельчак и балагур дядя Вася, именно моей матери выпала тяжелая доля нести в соседский дом эту страшную весть… В ту пору старшая дочь Шарубиных Анна (по-уличному Нюрка) только-только заканчивала школу, а младшую, седьмую по счету, Ирку тетя Вера еще не успела отнять от груди… Говорят, что на похоронах тетя Вера была как каменная – не сказала ни слова, не уронила ни слезинки. Боялись, что она умом тронется. И было отчего: всех своих детей (она их в шутку иногда называла хеврой) предстояло поднимать одной, без кормильца дяди Васи. Как ей это удалось на сверхскромную зарплату инструментальщицы в совхозной МТМ, мне и теперь непостижимо. Воспитывались Шарубины в строгости, слово матери в семье было законом. За стол Шарубины садились только все вместе.
Жили они, что там говорить, бедновато, но никогда не побирались; ходили чисто, хотя и донашивали одежду друг друга… Держали скот и птицу, садили помногу (до полгектара) картошки, пекли дома хлеб, старшие нянчили младших. Можно сказать, жили не хуже других, все дети как-то определились в жизни, завели свои собственные семьи.
Хотя не всегда это происходило гладко.
Как-то раз тетя Вера пришла к матери в слезах.
– Не знаю уж, что и делать, кума, – хучь плачь!
– Что такое? – не на шутку встревожилась мать, знавшая, что характер у тети Веры – кремень, и вышибить из нее слезу не так-то просто.
– Степка-то мой знаешь чего отчебучил?
– Да уж слышала, – спокойно сказала мать. – На Тамарке Садвокасовой, что ли, жениться хочет?
– Ну…
– Ну и что? Ему жить… Пусть женится…
– Как это что? – обиделась тетя Вера. – Выходит, знала – и молчала… А дети?
– А что дети? – не поняла мать. – При чем тут дети?
– Дети будут… казачата. – Имелось в виду казахи. И тетя Вера окончательно расплакалась. Мать взялась ее успокаивать, убеждая не мешать сыну строить свою жизнь…
Однако все и впрямь оказалось куда сложнее. Против была не только будущая свекровь, но и дед потенциальной снохи, аксакал, заменивший ей родителей. Он в свою очередь и слышать не хотел про русского зятя, вероятно, не в последнюю очередь заботясь о чистоте потомства своего собственного рода.
Пришлось матери пускать в ход весь свой авторитет, все свое обаяние, всю хитрость… Тетю Веру ей удалось уломать довольно быстро, а вот с аксакалом пришлось помучиться… С первого захода успеха не добилась, пришла к нему вместе с молодыми, говорила: посмотри – какая они пара; заставила выслушать их… Старик сидел с каменным лицом, не произнося ни слова… Каким образом в конце концов удалось растопить его сердце, остается загадкой… Скоро сыграли свадьбу.
А семья Степана Шарубина и Тамары Садвокасовой и впрямь получилась на зависть другим. И детей им Бог дал на радость красивых и умных. А когда и в эту семью пришло горе – умерла их дочь, мать опять посчитала своим долгом быть в эти часы и дни рядом с подругой и своими крестниками. И снова это было более чем кстати. Назревал межсемейный конфликт: по какому обычаю хоронить умершую – мусульманскому или православному? Мать усадила спорящих за стол переговоров, и они обо всем договорились, в конечном счете отдав дань и одним, и другим традициям. А матери и тете Вере, вопреки незыблемым, казалось, правилам, даже позволили проводить в последний путь внучку на мусульманское кладбище, где похоронили дочь Шарубиных-Садвокасовых.
Люди, если они люди, всегда смогут понять друг друга.
Сколько таких историй помнит целина! Какое прекрасное, какое чистое было время! Конечно, как и в любом другом, в нем хватало всякого, но правда и то, что преобладали человеческое благородство, бескорыстие, людская искренность.
То время все дальше, все меньше тех людей, все глуше память о них. Но до сих пор еще стоят некоторые первые целинные дома, и ещё сохраняется в людях то лучшее, что было в них вложено предками.
И уже Степан Шарубин будет ухаживать за могилой моего отца, который также обрёл вечный покой на этом кладбище.
Потом уйдёт из жизни тётя Вера Шарубина, жившая с семьёй дочери уже в другом селе. Но похоронена она будет на нашем кладбище. Такова была её последняя воля. А теперь рядом с ней покоится и сын Степан, которому бы ещё жить и жить…
Стоял у могил наших бывших соседей – и как будто видел их всех…
* * *
Мои любимые учителя Дарья Александровна и Борис Афанасьевич… Она всю жизнь преподавала в нашей Березовской школе немецкий, он – физику, математику, геометрию. Их фамилия – Русских, хотя Дарья Александровна – немка. В свое время в нее почти поголовно влюблялись старшеклассники, и один из них даже разразился четверостишьем, насколько дерзким, настолько и восхищенным:
Наш милый рыжий педагог,
Ты царь и Бог,
Ты царь и Бог!
Родня никак не хотела отдавать Дарью Александровну за Бориса Афанасьевича – пришлого горожанина… Но та сказала, что все равно пойдет за него.
– Ну и дура! – слышала от своей родни.
– Ну и пусть, – отвечала сама Дарья Александровна…
И никогда не пожалела о сделанном выборе. Как, впрочем, и Борис Афанасьевич, которому мы, его ученики, в школе попортили немало крови.
Дарья Александровна – из семьи репрессированных немцев, рано осталась без матери. Выжили благодаря отцу – классному трактористу. Когда открылся «железный занавес», и немцы потоком устремились на историческую родину, в том числе и многочисленная родня Дарьи Александровны, отец уезжать отказался. А особо досаждавшим с уговорами заявил так:
– Вот моя Германия… – и показал рукой в сторону старого деревенского кладбища…
…Сотни учеников Дарьи Александровны и Бориса Афанасьевича разлетелись по всему миру, и не было случая, чтобы хоть кто-нибудь из них, приезжая на родину – на традиционный вечер встречи выпускников в школу, попроведать родню или просто с оказией, миновал дом двух этих уже немолодых, но таких родных всем нам людей. А теперь они покоятся на этом кладбище. И мы приходим сюда, как когда-то приходили к ним домой или в школу. Приходим, чтобы отдать им последний поклон…
* * *
Давно уже нет родительского дома в бывшем совхозе, где я вырос. Заросла степной мелколистной полынью, травой-лебедой, порослью молодого клена и еще бог весть чем наша бывшая усадьба. И я стараюсь не бывать здесь, а на кладбище заворачиваю обязательно. Ведь на нём покоится мой отец – человек яркой и драматической судьбы.
У него почти не было шансов уцелеть на самой страшной в истории человечества войне, в огне которой погибли 97 из каждых ста его ровесников – мужчин рождения 1922-1925 годов. Он был на фронте с 1943 года до победного 1945. Прошёл боевой путь от Сталинграда до Кенигсберга и Восточной Пруссии – автоматчиком, сапёром. Служил в батальонной разведке. Вернулся с войны победителем в 23 года с главными солдатскими наградами – медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», орденами Славы третьей степени и «Красной Звезды».
Налаживал мирную жизнь, в числе первых приехал на место будущего целинного совхоза «Михайловский», отдав ему всю свою оставшуюся жизнь – без малого 30 лет…
Отцовская могила со скромным памятником, покрашенным «серебрянкой», густо поросла травой. Я кладу на неё букет из осенних листьев… И в памяти одна за одной всплывают картины детства…
Я ещё школьник, и мы едем зимой на станцию Осенний на закреплённом за отцом – бригадиром животноводства – коне по кличке Мальчик. Едем в кошеве, на житняковом сене, укрытые одним огромным тулупом…
Красное, как будто настывшее за день солнце зависает над горизонтом… Мальчик стрелой проносит нас улицей – только кошеву потряхивает на ухабах – и, направляемый отцом, устремляется по санному следу в заснеженную степь. Отец не торопит коня, тот сам бежит резвой рысью. Натруженно поскрипывают в морозном воздухе полозья саней, летят в нашу сторону комья снега из-под копыт, обжигает лицо, перехватывая дыхание, встречный ветер. Хорошо!
…А это лето. Мы ездили с отцом за сеном. Возвращаемся ночью, отец с водителем в кабине грузовика, а я – на возу сена, сверху. Воз мягко, приятно покачивается из стороны в сторону, высокое чёрное небо дружелюбно подмигивает мне ясными глазами звёзд. Конец августа – пора звездопада. Надо только поймать момент и загадать желание… Но неожиданно ловлю себя на мысли, что мне ничего не нужно от падающей звезды. На душе тепло и уютно: вот так бы ехать и ехать далеко-далеко… И я лежу, наслаждаясь тишиной и ночным покоем, и думаю о том, как это здорово – жить под этим добрым небом…
…Ещё картина… Вечереет… Сидим с отцом и бабушкой во дворе у большого – в полведра – самовара. Вкусно пахнет дымком, и бабушкин чай так ароматен, что не напиться…
По улице бредут, возвращаясь из стада, коровы и овцы, наполняя округу мычанием и блеянием. И даже поднимаемая ими пыль мила сердцу… Мне так хорошо от встречи с отцом и бабушкой… И никто из нас из троих ещё не знает, что я скоро останусь без отца, а бабушка – без своего тринадцатого ребёнка, последнего сына…
…А это уже осень… Раннее сентябрьское утро, на улице прохладно до лёгкого озноба… Отец заводит мотоцикл, и мы знакомой улицей Абая, влажным после росной ночи просёлком, мимо осыпающих последние листья берёзовых колков едем… Серебрится инеем трава по обеим сторонам просёлка, стелется вслед за нами над землёй голубоватый мотоциклетный дым, и мне даже запах его приятен…
Передо мной плотная широкая отцовская спина в старой фуфайке. Мне так спокойно, уютно и надёжно за ней… И так не хочется уезжать из дома…
…Ну вот, можно сказать, и с отцом повидался – поговорил…
* * *
А сколько рядом других близких и с детства знакомых людей. С кем-то жили по соседству, с кем-то дружили, и почти с каждым связано столько воспоминаний… Школьные приятели Лёха Клименко и Толик Пастухов… Соседи Хомутовы… Низкорослый крепыш – точно гриб-боровик – дядя Петя, гармонист и плясун, и его дородная, необъятная, как баобаб, жена тётя Катя… Без них не обходилась ни одна гулянка на нашей улице Абая…
Я ходил и ходил, всё время останавливаясь, и повсюду были знакомые фамилии – Продченко, Устименко, Хименко, Гордейчик, Кених, Черняковы… Русские и немцы, украинцы и белорусы – все они покоятся на нашем старом погосте… А многие казахи-односельчане нашли последний приют на разбросанных по округе родовых мусульманских кладбищах…
В молодости я не любил бывать на кладбище и даже сторонился его. А теперь прихожу сюда без робости и душевного дискомфорта… Скорее, наоборот, даже ощущаю потребность в этом…
…Осенний день угасал… Стихал ветер… От ближайшего колка тянуло прохладой и запахом листьев.
Хороший день был у меня сегодня – день свидания с родиной и родными мне людьми.
Ю. ПОМИНОВ.
