Новогодние праздники вспоминаются мною, как и многими, выросшими в СССР, как самое главное чудо детской жизни. Мало кто из моих подружек-дружков, родившихся в послевоенные годы, жил в достатке, не было особого выбора ни в еде, ни в кофточках-платьицах, ни в обуви, ни во всём остальном. Многим досаждали нелады в семье, но в те времена мало кто решался на развод, поскольку дебоширили чаще всего бывшие фронтовики, и женщины были благодарны судьбе уже за то, что мужья вернулись со страшной войны живыми. Мы и не догадывались, что можно жить как-то иначе, это было и нашей бедой, и в какой-то степени нашим счастьем.
Мы любили праздники Первомай и Седьмое ноября, когда весь приземистый, серенький Павлодар расцвечивался красными знамёнами, плакатами, портретами вождей, многие жители вывешивали красные флаги на своих домах. В колоннах шли весёлые поющие люди, кричали «Ура!» в ответ на несущееся с деревянной трибуны «Да здравствует…», гремели медью духовые оркестры, и в это время, поддавшись общему порыву, душа невольно начинала ликовать, гордиться и торжествовать.
…И вот после ноябрьского громкоголосья мы начинали жить ожиданием Нового года. Зимы у нас в те времена были всегда морозными, снежными, метельными. Но в самый канун Нового года снег падал какими-то особенно лохматыми мягкими хлопьями, почему-то пахнущими свежим арбузом, звёзды на ночном небе сияли ярче и чище. В промороженных насквозь сенях дожидалась своего главного часа зелёная ёлочка рядом с деревянными кадушками, где в острых ледяных кристалликах перемешаны солёная капуста, огурцы, маленькие арбузики. Отправят тебя принести из сеней миску солонины, сунешь руку в кадку - ой, как же зябко и колко! Быстро-быстро наощупь похватаешь, что попадётся, и быстрей в тепло, к печке, отогревать покрасневшую, мокрую, солёную руку. А бабушка уже затевает новогодний винегрет (благо, картошка, свекла, морковка и всё остальное выросли на своём огороде или на бахче), ставит тесто на шанежки и булочки с маком и перемолотыми сухофруктами, на печке томится будущий холодец. Кстати, мак созревал в том же огороде, и никто даже заподозрить не мог, что он хранит в себе страшную тайну. По дому волнами расходятся бесподобные запахи – скоро Новый год!
…Рождество у нас широко не праздновалось. Конечно, были верующие семьи, где этот праздник почитали, но, как правило, жили они особняком и свои «религиозные пережитки» особо не афишировали. А уже позже мы нашли и даже переписали, чтобы использовать на атеистическом вечере, стишок из какого-то ветхого, оборванного послереволюционного журнала, чудом сохранившегося в чьей-то кладовке (похоже на Демьяна Бедного, но точно автора не знаю):
Скоро будет Рождество,
Гадкий праздник буржуазный,
Связан испокон веков
С ним обычай безобразный:
В лес придёт капиталист,
Косный, верный предрассудку,
Ёлку срубит топором,
Отпустивши
злую шутку…
Видимо, стишок был написан в то время, когда не только Рождество, но и Новый год в стране Советов был под запретом. Правда, Новому году повезло больше, буржуазным пережитком он считался всего шесть лет – с 1929 по 1935 год. В 1936 году в Москве в Колонном зале Дома Союзов прошла первая новогодняя ёлка для детей и молодежи. Кстати, и Дед Мороз стал главным героем новогоднего праздника именно в советское время. За этот период его образ окончательно сформировался, и Дед Мороз обрёл, так сказать, человеческое, вполне гуманное обличье, а до этого он был суровым, склочным восточнославянским духом холода.
...Из русской литературной классики известно, что буржуи обычно наряжали ёлку в отсутствие детей, которых укладывали пораньше спать. А утром распахивалась дверь в залу, и перед изумлёнными парчово-кружевными мальчиками и девочками представала сверкающая лесная красавица. У нас такое безобразие даже никому в голову не пришло бы. Ёлку обычно наряжали дня за два-три до праздника. Деревце заносили на ночь домой, и утром всех будил смолистый запах, струящийся от распрямившихся, распушившихся оттаявших веток. Отец подгонял топориком ствол ёлки к деревянной крестовине, сколоченной когда-то раз и навсегда, укреплял на этой подставке ёлку, и она ждала до вечера, пока все соберутся, отработав или отучившись. А те, которые по малолетству или по старости оставались дома, не имели никакого морального права прикасаться к ёлке, разве что могли за день каких-нибудь украшений нафантазировать дополнительно к имеющимся. Из бумаги делали фонарики, вырезали снежинки, из картона - фигурки животных, раскрашивали цветными карандашами, а у кого были – красками. Но больше всего любили склеивать длинные цепочки из цветной бумаги – быстро и красиво. А потом, когда мы уже учились в школе, наши любимые цепочки запретили, поскольку это, оказывается, напоминает цепи то ли империализма, то ли колониализма, то ли ещё чего-то.
…Вечером доставали потрёпанную картонную коробку с ёлочными игрушками. Первым делом отец, как всегда перед Новым годом на удивление трезвый и умиротворённый, приводил в порядок когда-то сделанную им звезду из проволочного каркаса, обтянутого красным ситцем. Руки-то у него были действительно золотые! Ёлку ставили посередине комнаты строго под лампочкой в потолке, поскольку эта самая лампочка должна была очутиться внутри звезды. Игрушки были в основном стеклянные и из тиснёного картона – шары, сосульки, бусы, белочки, зайчики… Дружно удивлялись каждой вынимаемой из коробки игрушке, как будто видели её впервые, старались разместить украшения так, чтобы все стороны ёлки были «охвачены», перевешивали их с ветки на ветку, добиваясь настоящей красоты. Кроме этого, на еловых ветках развешивались карамельки и немного шоколадных конфет, завёрнутые в серебристую фольгу грецкие орехи. Мне так нравилось это действо, которое дарило детской душе ощущение покоя, иллюзию дружной семьи, рождало в душе надежду на встречу с каким-то неведомым, но таким желанным чудом, волшебством. Ну, пожалуйста, Дед Мороз, пусть всё всегда у нас будет хорошо и радостно, как на Новый год, ты же всё можешь! Увы, Дед Мороз в этом плане был не всесилен.
Игрушек и прочих вещей дарить детям на Новый год у нас не было принято. Готовых сладких наборов в магазинах не продавали, поэтому главным подарком «от Деда Мороза» был бумажный пакет, склеенный мамиными руками, куда она же складывала не одну неделю конфеты, которые удавалось купить и приберечь специально к Новому году. Иногда ей (до сих пор не понимаю – как) удавалось раздобыть несколько мандаринок – в пятидесятые это была такая радость, такое удивление, такой настоящий Новый год! (Чем можно удивить нынешних детей, я даже не представляю). Уже потом в наших магазинах стали появляться в достатке и хорошие конфеты, и шоколадки, и мандарины, которые, впрочем, вскоре опять куда-то исчезли вместе с колбасой, молоком и маслом.
…Первого января, проснувшись спозаранок, я осторожно лезла рукой под подушку. Бумажное шуршание было подтверждением тому, что Дед Мороз приходил, а я опять не уследила, когда же он положил под подушку подарок. Честно сказать, по многим косвенным признакам я рано стала догадываться, что подарок – от мамы, но придуманная мной версия о том, что Дед Мороз есть, он обязательно приходит в новогоднюю ночь и собственноручно кладёт под подушку приготовленный мамой подарок, меня вполне устраивала.
А днём приходили дети родственников и знакомых. Мы наряжались в заранее приготовленные ватно-марлевые костюмы снежинок, зайчиков, ёлочек, декламировали стихи, пели песни, и за это полагались срезанные с ёлочных веток конфеты и орехи. Дурачились, конечно, тоже от души. Потом шли к нашим гостям в гости – и так целый день. Никаких петард и салютов мы не знали. Обсыпали друг друга мелкими разноцветными бумажными кружочками (конфетти), запутывались бумажным же серпантином – и всем было весело.
Во всех семьях любили покупать перед Новым годом (да и перед Первомаем, Седьмым ноября) много почтовых красочных открыток. Некоторые открытки были настоящим произведением искусства. Старались набрать самых разных, хотя они и отправлялись в разные концы страны. Впрочем, поздравительные открытки отправляли даже родственникам и знакомым, живущим здесь же, в родном городе, порой даже по соседству. А как приятно было самим получать такие почтовые поздравления! От них даже пахло праздником, и в этом смысле никакие нынешние «эсэмэски» и «емэлки» им совсем не родня. Но так считать, разумеется, может только тот, кому есть с чем сравнивать. Открытки, в том числе ещё дореволюционные, с «ятями», хранились в семьях десятилетиями.
...Люди тех лет понятия не имели о китайских и прочих восточных символах того или иного года. Если уж православные когда-то вконец запутали даты встречи Рождества и Нового года и пришлось изобретать «старый Новый год», то какая вообще связь между нашим и китайским новым годом с его символами, который начинается где-то в феврале? О знаках зодиака, гороскопах и прочей заоблачной премудрости тоже не знали, и назови кого-нибудь свиньёй, обезьяной или хотя бы рыбой – он обиделся бы на всю жизнь. Не было ни у кого телевизоров. Новогодние «голубые огоньки», фильмы «Карнавальная ночь», «Морозко» и уж тем более «Ирония судьбы…» пришли в нашу жизнь попозже. Никто в двенадцать ночи не поздравлял советский народ с Новым годом даже по радио. Это уже в 1976 году Генсек КПСС Л. И. Брежнев положил начало новой традиции - обратился к соотечественникам с новогодним телепосланием. Но задора Леонида Ильича хватило ненадолго, эту почётную миссию он переложил потом на диктора Игоря Кириллова, но традиция оказалась живучей.
Мы понятия не имели, кто такой Санта-Клаус, и много ли от этого потеряли? Дети любили и ждали своего Деда Мороза, который, к сожалению, теперь всё реже встречается в поздравительных открытках и игрушках. За сравнительно короткое время Санта-Клаус почти вытеснил национальных рождественских дедов разных стран, а песенку «Jingle Bells» у нас можно сейчас услышать гораздо чаще, чем «В лесу родилась ёлочка», как не услышишь на детских днях рождения «Каравай, каравай», вместо этого даже ещё не умеющие толком говорить ребятишки затягивают «тую, тую». На ёлки по западному обычаю стали вешать не забавных мишек-зайчиков, а одинаковые по размеру и цвету шары – тоска! Сегодня мы превратили наши новогодние улицы в зону повышенной опасности, когда канонада китайской пиротехники стихает только к самому утру. Мы перемешали в нашей жизни, в наших умах и душах всё, что надо и не надо. И получилась какая-то невкусная каша.
…Наверняка в представлении молодых поколений встреча Нового года в СССР выглядит бедным впечатлениями и скучным мероприятием. Конечно, две мандаринки в подарочном бумажном кулёчке – это не очень хорошо. Но разве в этом дело? Дело в настоящем, неподдельном празднике, который, несмотря ни на что, у нас был и до сих пор живёт в сердцах моих ровесников. Ведь праздник запоминается не обильным столом, сногсшибательным нарядом или телевизионными ночными надоевшими смехачами. Праздник силён своей душой, а что такое душа, вряд ли можно объяснить. Можно только почувствовать, есть она или её нет. А Новый год у каждого поколения, конечно же, свой, и если нынешние шестилетки когда-то вспомнят его с ностальгией – значит, их праздник тоже удался, просто их праздник не лучше и не хуже нашего, а совсем другой, как и весь мир вокруг…
Людмила ГРИШИНА.
Сказка «Морозко» советского режиссёра Александра Роу, снятая в 1964-м году, является традиционным новогодним фильмом в Чехии. На этом фильме в стране выросло не одно поколение детей. По мотивам сказки в Чехии созданы компьютерные игры, викторины и пародии.
В Чехии фильм стал культовым, в России – классикой, а в США вошёл в сотню самых плохих фильмов всех времён и народов. Причину объяснили сами зрители: «Этот фильм нагнал страху на всю Америку. Странный отец увозит собственную дочь в лес погибать. Добрый Дедушка Мороз – жестокий старик, который морозит молоденьких девушек. Бедная сиротка, умирая от холода, сидит под деревом в зимнем лесу, стучит зубами и говорит: «Тепло». Это нонсенс. Это иррационально».
Фотокорреспондент «Звезды Прииртышья» Владимир Сидорович Колчин рассказывал: «Дочка Ольга, будучи школьницей, однажды очень долго лечилась в Крыму. Перед Новым годом прислала письмо – очень скучает, особенно жалко, что не сможет увидеть нашу ёлку. И представляешь, я эту ёлку наряженную, живую хранил аж до мая. Что я только не делал! И вот ребёнок заходит, а тут такой сюрприз - ёлка! Радости-то было…»
