Звезда Прииртышья

Пик зимних морозов пришелся у нас на 31 января – день святых Афанасия и Кирилла, который в народе назывался Афанасий-ломонос. «Идет Афанасий-ломонос, береги, мужик, свой нос!» – гласит народная примета, потому что именно с этими днями связано ожидание особенно лютых афанасьевских морозов. Но и афанасьевские – ещё не всё. Яркий малиновый закат солнца в морозную погоду говорит о том, что морозы ещё будут.

Четвертого февраля – день Тимофея-полузимника. Тимофеевские морозы считаются еще суровее, чем афанасьевские. Народ примечал: если на Крещение (19 января) трескучий мороз, то он стоит семь дней, а тимофеевские морозы, как правило, всегда сильнее крещенских. Но держатся они всего два-три дня, после чего устанавливается легкий морозец. Если в этот день в полдень видно солнце, то весна будет ранняя. Чем больше в этот день выпадет снега, тем выше урожай зерновых. Если в мороз вспотели оконницы и рамы – жди потепления. Вверх поднимаются по стеклу побеги «снежных растений» – морозу продолжаться, наклонились – к оттепели…

По данным мировых информационных агентств, сильнейшее похолодание в восточной Европе унесло нынче жизни шестидесяти человек. Мороз невелик – а шутить не велит. А уж в большой мороз – не суй во двор нос…

Владимир БУГАЕВ.

Если бы немцы вздумали запатентовать всё традиционное, дожившее до наших дней, сохранившее национальный колорит и всю свою неповторимую привлекательность, то вместе с кухней, традиционными праздниками, национальным костюмом и другими уже современными обычаями и атрибутами в этот список, скорее всего, рука вписала бы и традицию устраивать блошиные рынки, продавая на них всё, что обычно пылится в кладовках или платяных шкафах, но ещё вполне пригодно к использованию, а значит, может быть продано за бесценок.

Что делают ночью…

В Берлине на один необычный блошиный рынок меня пригласила Катрин Прэйер, работающая в Свободном университете столицы, этнолог по образованию. Этот базар открылся ночью в одном из центральных районов города, в Кройцберге. Вход - пять евро, хотя обычно посетители за то, чтобы попасть на «блошку», денег не платят. Рынок открылся около семи вечера, уже стемнело. На улице, за оградой, теснились ряды пришедших сюда торговцев. Небольшая площадка примыкала к какому-то старому салону. Основная часть базара разместилась внутри него, снаружи - лишь «пролог».

Блошиным рынкам далеко до азиатских торговых рядов, которые открываются на одном и том же месте изо дня в день круглый год. Такие немецкие базарчики время от времени проходят в разных местах города. Любого немецкого города, где бы вы ни оказались. Желающие прийти сюда оплачивают «торговую точку» чисто символически - как правило, десятью евро (детям – бесплатно, только на ночной рынок их не пустят) - и везут на базар всё, что уже отслужило свой срок и неисправно, или, быть может, вполне ещё годится для использования, но просто надоело хозяину: книги (чаще - старые), одежду, светильники, посуду, музыку на разных носителях, всякую мелочь из шкафов, предметы коллекционирования. Всё, что в принципе может быть снесено на базар, кажется, рано или поздно попадает на немецкий блошиный рынок. Бывать здесь всегда интересно, полезно и тем, кто не прочь приобрести какую-то интересную винтажную вещь домой, и тем, кто охотится за дорогим антиквариатом, и тем более тем, кто целенаправленно ищет что-нибудь эдакое для своей коллекции картин, пластинок, книг, монет, значков, почтовых марок, сигар, сундуков, компакт-дисков с компьютерными играми, цветов – всего на свете…

Обойти уличную часть этого ночного блошиного рынка можно минут за семь, а если рассматривать всё, что лежит на прилавках, то нужно хотя бы полчаса. Здесь у одного стола готовят манную кашу с кусочками фруктов, у другого делают массаж шеи; третьи продают значки, шариковые ручки и календарики, обещая отдать прибыль в пользу общественного фонда, борющегося против СПИДа. Купить можно белый настольный светильник, керамические статуэтки, дверные ручки, обои… У самого входа в салон чей-то прилавок плотно заставлен грампластинками. Не дожидаясь расспросов, руку мне протянул разговорчивый парень в серой шляпе и зелёной футболке. Владельца коллекции музыки на виниловых пластинках зовут Марко, ему 46 лет. Сам себя он называет обладателем музыки. На вопрос о том, какие пластинки собирает, Марко ответил: «Я коллекционирую только хорошую музыку, всё равно, в каком стиле она будет исполнена: будь это джаз, панк, хард-рок, техно…». В его собрании – десять тысяч грампластинок с музыкой. Кроме них, Марко продавал интересные вещицы пятидесятых-семидесятых годов, которые ему самому когда-то приглянулись и были куплены: подсвечник, часы, шкатулку, бра, телефонный аппарат, игральные кости… Но давайте зайдём внутрь салона, не терпится увидеть, что происходит там.

Ценовое предложение

В помещении гремела музыка. Напротив входа, на сцене, играла какая-то рок-группа. Слева был бар, где продавались соки и много пива. За прилавком, ближе к сцене, я нашёл Катрин и Катю. Катя Гибель тоже трудится в Свободном университете Берлина. Сразу скажу, Катя и Катрин в данном случае - совершенно разные имена. Обе живут в Берлине. Для Кати это уже, наверное, пятый блошиный рынок. Она говорит, что приносит сюда обычно свою поношенную, но хорошо сохранившуюся одежду и книги. Как правило, заработать на такой торговле ей удавалось что-то около 40 евро. Сейчас в кармане у Кати - уже 35. Хотя, конечно, она, как и почти все, сюда приехала не для того, чтобы набить карманы деньгами, а просто интересно провести время, избавиться от пары ненужных шмоток, встретиться с друзьями, познакомиться с кем-нибудь, просто отдохнуть. Главное - она уже оправдала своё торговое место, за «точку» на этом ночном блошином рынке каждый торговец заплатил десять евро. В ворохе Катиного товара имеются футболка с надписью «Москва» на русском языке, купленная ею в Нью-Йорке, набор маленьких рюмок из нержавейки для водки в чёрном кожаном чехольчике, две пластиковые рукоятки на руль велосипеда; всё остальное - одежда.

За соседним столом стояла Катрин. У неё тоже - одни только вещи, среди них оказался женский костюм трубочиста. Вообще-то раньше такую униформу носили только мужчины, сказала Катрин, однако этот комплект явно предназначен для фрау. Кому принадлежала одежда, история умалчивает… Через несколько минут возле сцены появился уже знакомый Марко. Он не только объявлял выходивших выступать музыкантов, но и вёл аукцион – предприимчивый мужчина с молотка распродавал собственную коллекцию. Самую первую пластинку в этот вечер какой-то юноша купил за один евро.

Если кто-нибудь видел и помнит почтовые марки ГДР (мы их коллекционировали с друзьями в восьмом классе), то их копии, увеличенные до размера одного-двух альбомных листов, продавал парень, который, подойдя ко мне, протянул руку и заговорил по-немецки с «плавающим» английским акцентом. Его зовут Карл Смит, профессиональный художник. На блошиный рынок принёс изображённые акрилом на плотной бумаге ручного литья большие «почтовые марки», пейзажи, натюрморты. Смотрится весьма интересно, выполнено красиво. Каждая в среднем по 20 евро. Карл лет десять назад переехал в Германию из США. Этот парень и картины пишет (устраивал выставки в Киле, Нюрнберге), и на гитаре играет. Наша с ним беседа и прервалась только потому, что подошло время ему выходить на сцену.

Рядом кепками собственного изготовления торговал другой молодой человек. За два с небольшим часа, что работает ночной рынок, он пока не продал ни одного головного убора. Я решил подобрать к своему тёмно-зелёному пиджаку какую-нибудь аккуратную кепочку, перебрал с десяток, остановился на двух моделях. Вскидывая на голову то одну, то другую, стоял у зеркала, которое перед моим лицом держал их владелец Штефан Рока... «Сколько стоит эта кепка?» - «Сорок евро - и она ваша!» - улыбнулся паренёк. - «Окэй!..» - произнёс я, сказал что-то дипломатичное вроде «сейчас только посоветуюсь с товарищами» и дал ходу оттуда. Такое ценовое предложение меня не устраивало.

«Блошки»
не с обложки

Катрин вспоминает, что сама впервые в жизни на блошиный рынок пришла, когда ей было 15 или 16 лет. Это было в Мюнстере, где девушка родилась. В этом городе есть зелёный бульвар, на котором летом устраивают большую ярмарку. Она известна далеко за пределами города, поэтому на мюнстерскую «блошку» приезжают люди из других городов, и она превращается в настоящий праздник с фейерверком. Чтобы занять место на блошином рынке Мюнстера, вспоминает Катрин, туда приходилось приезжать задолго до его открытия – за день-два, ночевать там. Сколько романтики!.. «Блошиные рынки давно стали целым явлением в жизни немцев, но популярны они всё же в довольно узких кругах. Например, мои родители и сестра не ходят на такие базарчики – одна я в семье их люблю, - улыбается Катрин. - Я думаю, в Англии тоже устраивают нечто подобное. В Лондоне есть большие ярмарки, но они нацелены, скорее, на получение финансовой прибыли. Существует похожая традиция и в Испании. В Польше, я знаю, тоже блошиные рынки пользуются немалой популярностью – большой базар иногда открывается в Варшаве».

В Германии на этих базарах всегда много не только местной молодёжи, но и туристов из других стран, например, художников. Последние вообще иногда покупают в магазине дешёвые футболки, красиво их расписывают и уже по чуть более высокой цене продают на блошином рынке. В Мюнстере есть люди, которые живут с заработков на «блошках». Сюда относятся писатели, продающие свои книги, и всякие ремесленники. Катрин рассказывает, что такие же базарчики проходили и в пору студенческой молодости её мамы. Отец девушки родился во время второй мировой войны и рассказывал дочери о рынках, на которых люди в начинающих мирную жизнь городах могли очень дёшево продать пару своих вещей, чтобы заработать на обед. В то время блошиные рынки в Германии помогали мирному населению выжить.

Татьяна из Перу

Собирательный образ немецких блошиных рынков легко составить, побывав на нескольких таких ярмарках. Недалеко от станции Александерплатц, на берлинской улице Ревалерштрассе, иногда устраивают ещё одну «блошку». Она проходит днём и разворачивается шире, чем та – в Кройцберге. Как и любой блошиный рынок, конечно, она была просто завалена всем, что людям надоело держать дома: книгами и журналами, очками и биноклями, лыжами и коньками, серьгами и бусами, орденами и медалями, музыкальными инструментами, старым фарфором и всё той же одеждой. Но некоторые уголки этого немаленького рынка напоминали шоу. В глубине рынка я увидел, как двое мужчин: одному лет пятьдесят, другому около тридцати - при толпе зрителей из кусков толстой проволоки и арматуры ковали буквы и разные узоры, а потом на деревянных кубиках выжигали ими рисунки. Кузница была самодельной: «наковальня» из поставленной на попа железяки с широким навершием (этакий гигантский гвоздь) да горн, где горела пара поленьев, и который раздувался вращением небольшой ручки. Невооружённым глазом было видно, что всё это сделано своими руками. Кузнецы – они представились просто Фла и Гарри – впервые приехали на блошиный рынок, вытащив из гаража весь этот инструмент, чтобы показать детям: есть ещё на свете кузнецы, и профессия эта не умерла. Если сегодня кузнецы решат, что детворе всё это интересно, быть может, в следующий раз они дадут маленьким зрителям инструмент и, держа их за руки, вместе будут делать из железа и дерева что-нибудь необычное. Об этой их задумке рассказал Фла, у которого благодаря моим расспросам появился пятиминутный перерыв.

Знакомством со многими интересными людьми я обязан блошиным рынкам. Вот семья из Латинской Америки: папа, мама и дочь лет пятнадцати. Продают цветные бусы, браслеты, фигурки божков. Всё сделано очень красиво. Я интересуюсь, сами ли они это изготавливают или заводское продают. Папа с дочерью вытолкали ко мне маму – только она говорит по-немецки. Ситуация вызвала улыбку. Мама в свою очередь рассказала, что их семья приехала из Перу; все эти фенечки и украшения они делают своими руками. Мастерство гостей из Южной Америки вызвало уважение, решил познакомиться: Как вас зовут? - Татьяна (звучит несколько угловато - Татиана!) - Вы из Перу? - Из Перу. - Мама, папа – перуанцы? - Перуанцы! - Так как вас зовут? - Татьяна…

Да что это я в самом деле? Все ведь знают старинное перуанское имя Таня... Неожиданностей было немало. Десять евро стоила здесь серия книг с произведениями В. Белинского, А. Герцена, Н. Добролюбова и Н. Чернышевского на немецком языке. Читайте классику, ходите на блошиные рынки!

А. ВЕРВЕКИН.

г. Берлин.

Фото автора.

Чтобы убрать административные барьеры и упростить выдачу санпаспортов на транспорт и объекты санэпиднадзора, с первого февраля 2012 года вносятся изменения в правила их выдачи.

Напомним, что ранее транспорт или объекты эпиднадзора проверялись представителями местных государственных органов, а именно комитетами санэпиднадзора на местах. Они проводили лабораторные исследования и составляли акты об уровне соответствия объектов действующим санитарно-эпидемиологическим требованиям. Расходы на проведение необходимых лабораторных исследований оплачивали сами предприниматели или юридические лица. Срок действия санитарных паспортов на транспортное средство составлял один год, а на объект надзора – два года. Теперь эксплуатация вышеуказанных объектов и транспортных средств будет допускаться на основании ранее имеющихся санитарно-эпидемиологических заключений.

– Кроме этого, допуск к работе в личных медкнижках теперь будет определяться не только специалистами государственных служб, но и медицинских организаций, имеющих лицензию на медосмотр. Все эти изменения предъявляют к последним высокие требования, повышают ответственность за достоверность, – отметила заместитель директора департамента госсанэпиднадзора по Павлодарской области Сауле Шарипова.

Теперь не только государственные станции санэпиднадзора будут проводить проверку, но и частные компании. И они будут нести ответственность за безопасность объектов санитарно-эпидемиологического надзора, а также на железнодорожном транспорте, в том числе в метрополитенах, на автомобильном, воздушном, морском транспорте, который используется для коммерческой и общественной перевозки людей, пищевых продуктов, продовольственного сырья, хозяйственно-питьевой воды, химических, токсических и радиационно опасных веществ.

 

Б. КОНЫРОВ.

 

…Когда жизнь в очередной раз становится мне не мила или загоняет в угол, меня неудержимо тянет домой, в наш бывший совхоз «Михайловский». Пишу «домой» – по привычке, ведь нет уже ни совхоза, ни нашего дома, построенного моими родителями в целинную пору… Нигде и никогда мне не бывало так хорошо, как здесь, особенно в теперь уже далёкие времена детства и юности…

Сколько их было, таких поездок – бегства от самого себя? Или к самому себе? Но помнится почему-то больше других одна…

…Был ясный, ветреный день зрелой осени. Накатанная просёлочная дорога мягко стелилась под колёсами машины. Радовали взор до боли знакомые картины родных мест; и понемногу уходила из сердца тревога.

Как же замечательно хорош в нашем краю бывает конец сентября – лучшая осенняя пора! И каких только красок не встретишь в эти дни в наших колках: берёзы ещё в нежной густой зелени, но уже и в прозрачном золоте листвы; стайки молодых осин, сгорающие в нервном багряном ознобе; редкие кусты шиповника, уже потерявшие листву, зато пламенеющие созревшими плодами… Сколько раз я видел эту милую сердцу картину; смотрел и не мог насмотреться – наверное, нет на земле ничего более прекрасного, чем осенний лес в эту пору.

Мы остановились на опушке знакомого колка, откуда уже видна была окраина нашего села… Я ходил по лесу и словно впитывал в себя его прохладную свежесть, пряные запахи опавшей листвы… В лесу было тихо, а наверху, в кронах, хозяйничал ветер, и, наверное, оттого на душе было и тревожно, и грустно. Я ходил по лесу, дарившему мне свою прощальную красоту, и душа моя успокаивалась…

Из леса я поехал на наше старое кладбище, где знакомых у меня теперь куда больше, чем в самом бывшем совхозе… Я ходил между затравяневших могил, вглядывался в выцветшие фотографии односельчан на скромных памятниках, читал с детства знакомые фамилии и вспоминал, вспоминал… Как мы в детстве закаляли волю – приходили в полночь к этому кладбищу и садились спиной к ограждавшему его штакетнику… И какие страшные картины нам при этом мерещились… Глупость, конечно, но ведь было…

Ещё вспоминал – как провожали в последний путь близких нам людей… Вот лишь несколько таких историй…

* * *

Шарубины жили через дорогу – прямо напротив нас. Сказать, что мы были соседями – еще ничего не сказать. Наша мать с тетей Верой были подруги не разлей вода. Такими они оставались всегда – и в радости, и в горе. Вместе мазали и белили оба наших дома, вместе ездили на велосипедах доить коров на пастбище, не пропуская при этом по весне сорочьих гнезд и привозя нам, детям, на потеху и в качестве лакомства серо-зеленые в крапинку сорочьи яйца… Вместе ходили в баню, выпивая затем на пару трехлитровый чайник чая… Они становились крестными у детей друг друга. А их на две семьи набиралось более десятка. Мы с Шарубиными-детьми летом и осенью обшаривали все окрестные колки в поисках ягод и грибов…

Когда, не дожив до пятидесяти лет, от заурядной язвы желудка умер отец Шарубиных, весельчак и балагур дядя Вася, именно моей матери выпала тяжелая доля нести в соседский дом эту страшную весть… В ту пору старшая дочь Шарубиных Анна (по-уличному Нюрка) только-только заканчивала школу, а младшую, седьмую по счету, Ирку тетя Вера еще не успела отнять от груди… Говорят, что на похоронах тетя Вера была как каменная – не сказала ни слова, не уронила ни слезинки. Боялись, что она умом тронется. И было отчего: всех своих детей (она их в шутку иногда называла хеврой) предстояло поднимать одной, без кормильца дяди Васи. Как ей это удалось на сверхскромную зарплату инструментальщицы в совхозной МТМ, мне и теперь непостижимо. Воспитывались Шарубины в строгости, слово матери в семье было законом. За стол Шарубины садились только все вместе.

Жили они, что там говорить, бедновато, но никогда не побирались; ходили чисто, хотя и донашивали одежду друг друга… Держали скот и птицу, садили помногу (до полгектара) картошки, пекли дома хлеб, старшие нянчили младших. Можно сказать, жили не хуже других, все дети как-то определились в жизни, завели свои собственные семьи.

Хотя не всегда это происходило гладко.

Как-то раз тетя Вера пришла к матери в слезах.

– Не знаю уж, что и делать, кума, – хучь плачь!

– Что такое? – не на шутку встревожилась мать, знавшая, что характер у тети Веры – кремень, и вышибить из нее слезу не так-то просто.

– Степка-то мой знаешь чего отчебучил?

– Да уж слышала, – спокойно сказала мать. – На Тамарке Садвокасовой, что ли, жениться хочет?

– Ну…

– Ну и что? Ему жить… Пусть женится…

– Как это что? – обиделась тетя Вера. – Выходит, знала – и молчала… А дети?

– А что дети? – не поняла мать. – При чем тут дети?

– Дети будут… казачата. – Имелось в виду казахи. И тетя Вера окончательно расплакалась. Мать взялась ее успокаивать, убеждая не мешать сыну строить свою жизнь…

Однако все и впрямь оказалось куда сложнее. Против была не только будущая свекровь, но и дед потенциальной снохи, аксакал, заменивший ей родителей. Он в свою очередь и слышать не хотел про русского зятя, вероятно, не в последнюю очередь заботясь о чистоте потомства своего собственного рода.

Пришлось матери пускать в ход весь свой авторитет, все свое обаяние, всю хитрость… Тетю Веру ей удалось уломать довольно быстро, а вот с аксакалом пришлось помучиться… С первого захода успеха не добилась, пришла к нему вместе с молодыми, говорила: посмотри – какая они пара; заставила выслушать их… Старик сидел с каменным лицом, не произнося ни слова… Каким образом в конце концов удалось растопить его сердце, остается загадкой… Скоро сыграли свадьбу.

А семья Степана Шарубина и Тамары Садвокасовой и впрямь получилась на зависть другим. И детей им Бог дал на радость красивых и умных. А когда и в эту семью пришло горе – умерла их дочь, мать опять посчитала своим долгом быть в эти часы и дни рядом с подругой и своими крестниками. И снова это было более чем кстати. Назревал межсемейный конфликт: по какому обычаю хоронить умершую – мусульманскому или православному? Мать усадила спорящих за стол переговоров, и они обо всем договорились, в конечном счете отдав дань и одним, и другим традициям. А матери и тете Вере, вопреки незыблемым, казалось, правилам, даже позволили проводить в последний путь внучку на мусульманское кладбище, где похоронили дочь Шарубиных-Садвокасовых.

Люди, если они люди, всегда смогут понять друг друга.

Сколько таких историй помнит целина! Какое прекрасное, какое чистое было время! Конечно, как и в любом другом, в нем хватало всякого, но правда и то, что преобладали человеческое благородство, бескорыстие, людская искренность.

То время все дальше, все меньше тех людей, все глуше память о них. Но до сих пор еще стоят некоторые первые целинные дома, и ещё сохраняется в людях то лучшее, что было в них вложено предками.

И уже Степан Шарубин будет ухаживать за могилой моего отца, который также обрёл вечный покой на этом кладбище.

Потом уйдёт из жизни тётя Вера Шарубина, жившая с семьёй дочери уже в другом селе. Но похоронена она будет на нашем кладбище. Такова была её последняя воля. А теперь рядом с ней покоится и сын Степан, которому бы ещё жить и жить…

Стоял у могил наших бывших соседей – и как будто видел их всех…

* * *

Мои любимые учителя Дарья Александровна и Борис Афанасьевич… Она всю жизнь преподавала в нашей Березовской школе немецкий, он – физику, математику, геометрию. Их фамилия – Русских, хотя Дарья Александровна – немка. В свое время в нее почти поголовно влюблялись старшеклассники, и один из них даже разразился четверостишьем, насколько дерзким, настолько и восхищенным:

Наш милый рыжий педагог,

Ты царь и Бог,

Ты царь и Бог!

Родня никак не хотела отдавать Дарью Александровну за Бориса Афанасьевича – пришлого горожанина… Но та сказала, что все равно пойдет за него.

– Ну и дура! – слышала от своей родни.

– Ну и пусть, – отвечала сама Дарья Александровна…

И никогда не пожалела о сделанном выборе. Как, впрочем, и Борис Афанасьевич, которому мы, его ученики, в школе попортили немало крови.

Дарья Александровна – из семьи репрессированных немцев, рано осталась без матери. Выжили благодаря отцу – классному трактористу. Когда открылся «железный занавес», и немцы потоком устремились на историческую родину, в том числе и многочисленная родня Дарьи Александровны, отец уезжать отказался. А особо досаждавшим с уговорами заявил так:

– Вот моя Германия… – и показал рукой в сторону старого деревенского кладбища…

…Сотни учеников Дарьи Александровны и Бориса Афанасьевича разлетелись по всему миру, и не было случая, чтобы хоть кто-нибудь из них, приезжая на родину – на традиционный вечер встречи выпускников в школу, попроведать родню или просто с оказией, миновал дом двух этих уже немолодых, но таких родных всем нам людей. А теперь они покоятся на этом кладбище. И мы приходим сюда, как когда-то приходили к ним домой или в школу. Приходим, чтобы отдать им последний поклон…

* * *

Давно уже нет родительского дома в бывшем совхозе, где я вырос. Заросла степной мелколистной полынью, травой-лебедой, порослью молодого клена и еще бог весть чем наша бывшая усадьба. И я стараюсь не бывать здесь, а на кладбище заворачиваю обязательно. Ведь на нём покоится мой отец – человек яркой и драматической судьбы.

У него почти не было шансов уцелеть на самой страшной в истории человечества войне, в огне которой погибли 97 из каждых ста его ровесников – мужчин рождения 1922-1925 годов. Он был на фронте с 1943 года до победного 1945. Прошёл боевой путь от Сталинграда до Кенигсберга и Восточной Пруссии – автоматчиком, сапёром. Служил в батальонной разведке. Вернулся с войны победителем в 23 года с главными солдатскими наградами – медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», орденами Славы третьей степени и «Красной Звезды».

Налаживал мирную жизнь, в числе первых приехал на место будущего целинного совхоза «Михайловский», отдав ему всю свою оставшуюся жизнь – без малого 30 лет…

Отцовская могила со скромным памятником, покрашенным «серебрянкой», густо поросла травой. Я кладу на неё букет из осенних листьев… И в памяти одна за одной всплывают картины детства…

Я ещё школьник, и мы едем зимой на станцию Осенний на закреплённом за отцом – бригадиром животноводства – коне по кличке Мальчик. Едем в кошеве, на житняковом сене, укрытые одним огромным тулупом…

Красное, как будто настывшее за день солнце зависает над горизонтом… Мальчик стрелой проносит нас улицей – только кошеву потряхивает на ухабах – и, направляемый отцом, устремляется по санному следу в заснеженную степь. Отец не торопит коня, тот сам бежит резвой рысью. Натруженно поскрипывают в морозном воздухе полозья саней, летят в нашу сторону комья снега из-под копыт, обжигает лицо, перехватывая дыхание, встречный ветер. Хорошо!

…А это лето. Мы ездили с отцом за сеном. Возвращаемся ночью, отец с водителем в кабине грузовика, а я – на возу сена, сверху. Воз мягко, приятно покачивается из стороны в сторону, высокое чёрное небо дружелюбно подмигивает мне ясными глазами звёзд. Конец августа – пора звездопада. Надо только поймать момент и загадать желание… Но неожиданно ловлю себя на мысли, что мне ничего не нужно от падающей звезды. На душе тепло и уютно: вот так бы ехать и ехать далеко-далеко… И я лежу, наслаждаясь тишиной и ночным покоем, и думаю о том, как это здорово – жить под этим добрым небом…

…Ещё картина… Вечереет… Сидим с отцом и бабушкой во дворе у большого – в полведра – самовара. Вкусно пахнет дымком, и бабушкин чай так ароматен, что не напиться…

По улице бредут, возвращаясь из стада, коровы и овцы, наполняя округу мычанием и блеянием. И даже поднимаемая ими пыль мила сердцу… Мне так хорошо от встречи с отцом и бабушкой… И никто из нас из троих ещё не знает, что я скоро останусь без отца, а бабушка – без своего тринадцатого ребёнка, последнего сына…

…А это уже осень… Раннее сентябрьское утро, на улице прохладно до лёгкого озноба… Отец заводит мотоцикл, и мы знакомой улицей Абая, влажным после росной ночи просёлком, мимо осыпающих последние листья берёзовых колков едем… Серебрится инеем трава по обеим сторонам просёлка, стелется вслед за нами над землёй голубоватый мотоциклетный дым, и мне даже запах его приятен…

Передо мной плотная широкая отцовская спина в старой фуфайке. Мне так спокойно, уютно и надёжно за ней… И так не хочется уезжать из дома…

…Ну вот, можно сказать, и с отцом повидался – поговорил…

* * *

А сколько рядом других близких и с детства знакомых людей. С кем-то жили по соседству, с кем-то дружили, и почти с каждым связано столько воспоминаний… Школьные приятели Лёха Клименко и Толик Пастухов… Соседи Хомутовы… Низкорослый крепыш – точно гриб-боровик – дядя Петя, гармонист и плясун, и его дородная, необъятная, как баобаб, жена тётя Катя… Без них не обходилась ни одна гулянка на нашей улице Абая…

Я ходил и ходил, всё время останавливаясь, и повсюду были знакомые фамилии – Продченко, Устименко, Хименко, Гордейчик, Кених, Черняковы… Русские и немцы, украинцы и белорусы – все они покоятся на нашем старом погосте… А многие казахи-односельчане нашли последний приют на разбросанных по округе родовых мусульманских кладбищах…

В молодости я не любил бывать на кладбище и даже сторонился его. А теперь прихожу сюда без робости и душевного дискомфорта… Скорее, наоборот, даже ощущаю потребность в этом…

…Осенний день угасал… Стихал ветер… От ближайшего колка тянуло прохладой и запахом листьев.

Хороший день был у меня сегодня – день свидания с родиной и родными мне людьми.

 

Ю. ПОМИНОВ.

Административный суд Павлодара наказал «рублем» драчливого пенсионера, который набросился с кулаками на своего соседа.

Эта история произошла в одном из городских дворов еще летом. Трое пенсионеров играли на улице в карты. Вскоре к ним подошел поздороваться 77-летний житель этого дома. Двоим он пожал руки, а третьему, который старше его на пять лет, не протянул руки, объяснив, что с ним здороваться не собирается. В результате старики просто подрались. При этом у каждого из них своя версия. Старший утверждает, что «молодой» свое оскорбление сразу подкрепил активными действиями, а младший говорит, что вынужден был просто обороняться от разозлившегося противника. Как бы то ни было, но именно старший взял в больнице справку о нанесении его здоровью вреда и подал в суд на своего обидчика. Суд признал «забияку» виновным в нанесении легкого вреда здоровью и приговорил его к уплате штрафа в размере 50 МРП – 75600 тенге. При этом все эти средства, как и любые другие штрафы, поступят в бюджет. Видимо, для пострадавшего важнее было получить моральное удовлетворение, чем компенсировать свои затраты на лечение.

Как сообщила пресс-служба Павлодарского городского административного суда, виновник происшествия не согласился с таким суровым наказанием – эта сумма ощутима и для большинства работающих горожан, не только для пенсионеров. Он обжаловал данное решение в областном суде, но там оставили решение городского суда в силе.

Г. ЛЕБЕДЕВА.